– Он твой, – промолвил лучник, шагнув в сторону от мальчика.
– Спасибо, – произнес Филен серьезно. – Но скажи мне…
Эти последние три слова остановили Томаса, уже повернувшегося, чтобы увести лошадей обратно к скалам.
– Скажи мне, англичанин, зачем ты сюда пришел? И почему один?
– Не ты ли говорил, что знаешь обо всем, что происходит между Бера и горами?
– Потому и знаю, что спрашиваю у людей, – ответил склонившийся над мальчиком Филен.
– Я такой же изгой, как и ты, Филен. Беглый преступник. Я действительно совершил то, в чем меня обвиняют.
– И в чем тебя обвиняют?
– В укрывательстве еретички.
Филен только пожал плечами; очевидно, в иерархии преступлений, превративших этих людей в изгоев и разбойников, такой поступок не числился среди первостепенных злодеяний.
– Если ты и впрямь ударился в бега, – сказал он, – подумай, может, тебе стоит присоединиться к нам. Но сперва позаботься о своей женщине. Я не солгал. Она ранена.
Он оказался прав. Томас отвел лошадей к скалам и позвал Женевьеву. Не дождавшись ответа, он взобрался к ущелью и нашел ее с арбалетной стрелой в левом плече. Стрела пробила ее серебряную кольчугу и раздробила ребро слева над грудью. Женевьева была бледна, дышала прерывисто, вокруг валялось много страшных черных стрел. Когда Томас приподнял ее, она заплакала.
– Я умираю, – пролепетала девушка, но крови изо рта не было.
Томас не раз видел такие раны. Многие после них выживали, хотя и умирали от них нередко.
Он отнес ее на руках вниз; для нее это было очень болезненно, но она крепилась и даже нашла в себе силы, чтобы с помощью Томаса сесть в седло. Сквозь кольчугу просачивалась тонкая струйка крови. Она сидела обмякшая, взгляд ее потускнел, а подошедшие поближе коредоры с любопытством ее разглядывали. Глазели они и на Томаса и боязливо крестились при виде огромного лука. Все они были худые и изможденные – сказывался неурожайный год; найти пропитание было нелегко, изгоям же приходилось особенно трудно. Сейчас, когда они по приказу Филена убрали оружие, в них не было ничего устрашающего, они вели себя миролюбиво и смотрели жалостливо. Филен поговорил с ними на местном языке, а потом, усадив сына на одну из костлявых лошадей, на которых коредоры преследовали Томаса и Женевьеву, он начал спускаться по склону холма к Астараку.
Томас пошел с ним, ведя под уздечку лошадь Женевьевы. Кровь на задней ляжке кобылы запеклась, и хотя шаг ее был затрудненным, рана казалась не такой уж серьезной, и Томас решил, что извлечь стрелу можно будет и попозже.
– Ты их главарь? – спросил он Филена.
– Только тех людей, которых ты видел, – ответил разбойник, – да и то, наверное, уже нет.
– Уже нет?
– Коредоры любят успех, – ответил Филен, – и не любят, когда приходится хоронить своих мертвецов. Наверняка найдутся такие, кто решит, что он справится на моем месте лучше.
– А как остальные раненые? – спросил Томас, указав кивком вверх на холм. – Почему они не пошли в аббатство?
– Один не захотел, предпочел вернуться к своей женщине, а остальные… Они, вероятно, умрут. – Филен бросил взгляд на лук Томаса. – Некоторые не хотят идти из страха, что их выдадут и возьмут в плен. Но меня Планшар не предаст.
Женевьева нетвердо держалась в седле, и Томасу приходилось ехать рядом, чтобы поддерживать ее. Девушка молчала. Глаза ее оставались тусклыми, кожа бледной, а дыхание еле ощутимым, но она достаточно крепко держалась за луку седла, из чего следовало, что жизнь в ней еще теплится.
– Согласятся ли монахи ее лечить? – с беспокойством спросил он Филена.
– Планшар не отказывает никому, – ответил тот, – даже еретикам.
– Планшар – это здешний аббат?
– Да, – подтвердил Филен, – кроме того, он просто хороший человек. Когда-то я был у него монахом.
– Ты? – Томас не сумел скрыть удивления.
– Ну не то чтобы полноправным братом, просто послушником. А потом встретил девушку. Мы ставили палки в новом винограднике, она принесла ивовые прутья для лозы и…
Филен пожал плечами, как будто все прочее было настолько очевидно, что тут и говорить не о чем.
– Я был молод, – закончил он вместо этого, – и она тоже.
– Мать Галдрика? – догадался Томас.
Филен кивнул.
– Она уже умерла. Аббат тогда пожалел нас. Сказал, что у меня, видать, нет призвания, и освободил от обета. Мы стали арендаторами аббатства, арендовали маленькую усадьбу, но в деревне меня невзлюбили. Ее родные хотели выдать ее за другого человека, а меня считали человеком никчемным. Меня едва терпели, а когда она умерла, явились, чтобы сжечь мой дом и выгнать меня прочь. Я убил одного мотыгой, а они заявили, будто это я затеял стычку, и вышло, что я убийца. Мне оставалось либо бежать, либо дать отволочь себя в Бера и вздернуть на виселице.