Зумар нехотя кивнул, но при этом пристально смотрел на Бертрана. Дураком Зумар не был и видел, куда клонит Бертран, но тот не спешил делать вывод.
— А ещё сказано: никто не может служить двум господам — ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне (5) (6). Тысяча лет прошла, Зумар. За это время можно было уже решить, кому служить: Богу или маммоне?
К разговору уже с интересом прислушивались Санча и Икац.
— Ваша милость, — обратился Бертран к Санче, — ответьте, может ли вассал иметь двух сюзеренов?
Санча подняла удивлённый взгляд на Бертрана — не ожидала от него такого вопроса. Задумалась.
— Вряд ли. От оммажа (7) зависит, но если оммаж с фуа (8), то это будет нарушением клятвы.
— Вот! — поднял указательный палец вверх Бертран, довольный ответом Санчи.
Тут в разговор вмешался Икац. До этого момента он старался избегать Бертрана после его «помилования», но бывший монах никак не проявлял обиду на васков за жестокое обращение.
— Тебя послушать, так богатство — грех!
— Богатство не грех, грех — жадность! — не задержался с ответом Бертран. — Где ты видел богатого, но не жадного?
— Видел! — с вызовом ответил Икац и стрельнул глазами в сторону Санчи. Зумар согласно кивнул. Бертран посмотрел на Санчу и улыбнулся, но на его отёкшем лица улыбка была похожа на ухмылку. Возражать или ещё каким образом становится между васками и Санчей, Бертран не стал:
— В Евангелии сказано, что удобнее верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому попасть в Царство Божье! (9)
— Что за верблюд такой? — спросил Икац.
— Лошадь такая сарацинская, только больше, — ответил Зумар.
— А я думал Мушкила — сарацинский конь. Верблюд больше Мушкилы?
Мушкила фыркнул не выдержав. Все засмеялись. Когда смешки прошли, Бертран тихо сказал:
— Богатство всё равно заставит служить себе. Единственный способ избежать оного — не иметь богатства вовсе!
Бертран посчитал, что посеянных сомнений достаточно, и не стал продолжать смущать умы васков. К тому же растрескавшиеся губы болели.
Двуногие затихли, размышляя каждый о своём, а Мушкилу вопросы богатства не волновали. Он потянул морду к сумке с книгой и пихнул её в сторону Санчи. Санча отказываться не стала, лишь пересела в более освещённое место.
В этот раз Санча зачитывала часть текста на латинском, а потом старалась переводить для васков. Васкам такой подход нравился, но скорость чтения замедлилась — васки задавали вопросы, что стало приводить к спорам, поскольку трактовка Санчи и Бертрана иногда расходилась. Но Мушкила не возражал, ему было интересно, словно он снова попал на подворье марабута. От диспутов над значением священных текстов Мушкила получал двойное удовольствие. Во-первых, утолял своё любопытство. Письменное слово вызывало у него интерес, который уступал только азарту охоты на волков. Во-вторых, нечто подобное он ощущал от «камней». Они словно начинали крутиться более упорядоченно. Временами казалось, что вот-вот и Мушкила что-то поймёт грандиозное, но этот момент никак не наставал.
Впрочем, кое-что важное всё же произошло. Мушкила стал различать буквенные знаки в книге. Часть знаков он считывал и раньше, а позже до него дошло само или через «камни», в этом Мушкила и сам сомневался, что остальные знаки ему тоже известны, но начертаны искажённо (10).
На следующий день к заброшенному строению подошли Кепа и Генца. Кобыла, которую они привели, была в порядке. Со слов Генцы, а он был самым знающим лошадником из всех четверых. А вот состояние Мушкилы, особенно на фоне кобылы, огорчало Санчу. Из-за этого восстановивший было репутацию Бертран снова почувствовал на себе неприязненные взгляды васков.
Мушкила был слаб и больше лежал, чем стоял, что для лошади не характерно. И даже Генца не мог сказать из-за чего. То ли отравление и последующая скачка повлияли, то ли рваная рана от волчьих зубов на ноге сказалась.
Единственным, кто мог посочувствовать Бертрану, оказался сам Мушкила. В погоне за «своим китабом» он и сам был готов на многое. Выбрав момент, когда Санча отдыхала, а самому коню было скучно, он принёс книгу Бертрану.
У Бертрана затряслись руки. Видимо, он решил, что Мушкила возвращает ему книгу, но ситуацию прояснила Санча, внимательно следившая за больным Мушкилой и его перемещениями:
— Его милость хочет, чтобы ты почитал.