Мушкила, глядя в глаза Бертрану, топнул ногой. Бертран в ответ вопросительно вскинул брови и ткнул указательным пальцем в землю. Мушкила кивнул, и его увели.
По характеру Бертран был фаталистом, потому он не волновался чересчур в сложившейся ситуации, но и подозревать его в наивности не следовало. Если ему предстояло провести пару-тройку дней в столичном городе, то первым делом, которым он озаботился, было выйти за город и прикопать свои деньги в укромном месте. Оставив несколько серебряных монет на пропитание, Бертран задумался.
Конечно же, ждать коня поблизости рынка — дурное дело. Бертрану пришлось найти приметное место на дороге в Бургос, на которое он будет приходить каждое утро. Так и произошло — Мушкила появился на третье утро. Бертран проел и пропил всё, что оставлял себе.
Выкопав казну и мучаясь похмельем, Бертран понуро пошёл следом за Мушкилой, уже знавшим дорогу на Бургос. Но если кто из них подумал, что последствия сделки с кабальеро на этом закончились, тот ошибался.
То ли наши аферисты неправильно поняли разговор, то ли кабальеро имел своё представление о дороге в Бургос, но та дорога, по которой Мушкила повёл Бертрана за собой в Бургос, вела совсем не в Бургос.
Ошибка выяснилась лишь вечером, когда пара зашла в предгорья по узкой долине до монастыря, в который Бертран попросился переночевать. При расспросах про дальнейшую дорогу в Бургос и выяснилось, что путники отклонились на полдень и им придётся возвращаться. Недаром Бертран удивлялся пустынной дороге. Вдобавок к этому Бертран сбил ногу и поутру, после короткого совещания с конём, было принято решение задержаться здесь на пару дней.
Монастырь Святого Эмильяна владел землёй в округе, обширными виноградниками и неплохой по тем временам библиотекой, занимавшей аж целый шкаф. Бертран попал в ту среду, для которой словно и был рождён. Книги, умные собеседники и вино — что ещё нужно монаху? Бертран пропал на два дня, напрочь забыв про Мушкилу. Монахи пускали его за ограду на ночь вместе с остальным скотом — Мушкила и сам опасался местных волков, а днём жеребец был предоставлен самому себе. Местные иберийские волки предпочитали ночную охоту в отличие от африканских. В вечерних сумерках и на рассвете шансы встретить волков возрастали.
Ниже по долине располагалась деревушка арендаторов, получившая название по монастырю — Сан-Эмильян, потому все плоские участки, годные для земледелия, были освоены под пашню, а ровные склоны под виноградники. Для пастбищ оставались неудобья. Скудные пастбища и волчий вой по ночам портили настроение Мушкилы.
Всё же был какой-то изъян в Бертране, не позволяющий ему оставаться монахом. Вечером второго дня в монастыре разразился грандиозный скандал. Чуткий слух Мушкилы уловил громкие крики за стенами монастыря. Он уже вернулся с пастбища, чтобы на ночь укрыться от хищников в убежище для скота. Через некоторое время за ворота через калитку выволокли Бертрана и бросили в пыль, осыпая того ругательствами. Бертран был взъерошен и помят, возможно, бит, поскольку с трудом поднялся на ноги и стоял нетвёрдо. Вслед ему полетели его пожитки, на него плюнули и закрыли перед ним массивную калитку.
Бертран со вздохом поднял с земли свою суму и плащ с одеялом, оглянулся в поисках коня и, найдя взглядом Мушкилу, направился к нему.
Причины нетвёрдого стояния Бертрана на ногах Мушкила определил ещё до того, как тот раскрыл рот. Бертран был пьян.
— Пойдём, брат Мушкила, здесь нам более не рады. Переночуем в деревне.
Выпитое вино и нанесённая обида не позволили Бертрану смолчать, всю дорогу до деревни он жаловался коню на несправедливость.
Всё шло прекрасно до сегодняшнего вечера. Бертран познакомился с переписчиком Эстебаном, подобно ему одержимым переводом Писания на кастильское наречие. Только его задача была ещё сложнее — своей письменности у кастильцев не было. Единомышленники ушли в творческий запой на два дня. Эстебан забросил свои монастырские обязанности, благо это никто не заметил — сказался род деятельности переписчика. А Бертран забыл про Мушкилу и шатби.
В винном угаре переписчики так увлеклись, что стали писать глоссы (60) прямо на полях книги. Бертран даже вспомнить не мог, кто первый начал, но, возможно, Эстебан и раньше этим грешил (61). Так или иначе, но именно в этот вечер такие художества попались на глаза настоятелю. Очевидно, настоятель разгневался, заметив предыдущие заметки Эстебана, поскольку книгу, на которой они делали совместные заметки, из кельи Эстебана не выносили в течение последних двух дней.