— Откуда знаю? — Бертран почесал затылок. — Сам не сталкивался. От наставника слышал. Пришёл он в наш монастырь с восхода. Говорил, что чуть ли не с самого Константинополя. Старый был человек, но мудрый и многоопытный. От него и слышал. А ещё… Однажды в письме настоятеля подглядел это слово… Потому и говорил, что Церковь про то ведает.
— Почему был? — Бертран вздохнул печально. — Говорю же, мудрый был человек, вопросы умные задавал. Кто-то донёс, схватили его как еретика. Говорили, что увезли в Рим. Я точно не знаю. Сбежал я, прихватив то, над чем работал. Такая вот история.
Они повздорили, и Мушкила ушёл, оставив Бертрана размышлять. Он не ожидал получить нравоучение от коня. Кто бы мог подумать? «Сошёл с прямого пути, выбрав лёгкий».
Бертран сидел и перебирал свои ощущения, как учил его старый наставник. «Ты обижен? А может, ты возгордился? Не поддался ли ты греху гордыни? Ты рассержен? То грех гневливости. Отчего гнев твой? Не потому ли, что вышло не по-твоему? А не насильно ли ты причиняешь „добро“? А благая ли твоя цель? Ты впал в уныние? Не утратил ли ты, брат, веру?»
— Прямой путь (76), — пробормотал Бертран. — Надо же!
Мушкила разочаровался в Бертране. Ранее ему казалось, что тот что-то знает. Что-то, что поможет ему познать себя. Ему казалось, что Бертран может его привести к чему-то. Он и сам не знал к чему. А сегодня Мушкила понял, что не Бертран его ведёт, а он Бертрана. Что путь самого Бертрана извилист и ничуть не прямее его пути. И Мушкила решил уйти.
На рассвете к коню пришёл сам Бертран. С вещами и вьючным седлом.
— Я всё-таки обещал твоей хозяйке… — начал объяснение Бертран, но был прерван презрительным фырканием. — Ну ладно, не хозяйке. Домине, которой ты служишь…
Снова фырканье.
— Ну не она же тебе служит?
— Пф-ф-ф!
— Как всё сложно у вас, у благородных. Я обещал домине позаботиться о тебе и вернуть. И ты прав… Меня уже загрузили работой. На книгу останется не так много времени. Чтобы выполнить урок, я начну отодвигать работу всё дальше и дальше. Ты прав, так будет дольше. Если я вообще закончу. Это всего лишь соблазн. Искушение, чтобы сбить с прямого пути. Плоть слаба, и я на это попался. О душе надо заботиться, а то переродишься… — Бертран поймал себя за язык и поправил первоначально рвущееся слово, — в барана!
Бертран попробовал запросить попону на жеребца, но тот отстранился.
— Ну что ещё? Ты прав, я не прав. Я понял.
Мушкила продолжал смотреть на Бертрана. Тот тяжко вздохнул:
— Я не знаю, как тебе помочь, брат Мушкила. Раз уж ты попал в коня, то конём и помрёшь. Я так понимаю. А вот что будет потом? От тебя зависит. Только от тебя. Помощник из меня… Ну ты сам видишь.
Бертран огорчённо опустил плечи и уставился взглядом в землю. Он продолжал так стоять, пока Мушкила не боднул его легонько головой. Обрадованный Бертран тут же засуетился и принялся седлать Мушкилу, попутно рассказывая о своих успехах в работе над книгой. Как он нарезал шатби, заготовил ингредиенты для чернил, как написал первые восемь страниц и испортил десять, пока научился писать на шатби. Только сокрушался, что нужны гусиные перья и много. А потом принялся рассказывать, сколько ещё предстоит сделать, чтобы наконец его книгу увидели люди.
Они ушли ни с кем не попрощавшись.
В Бургосе остановились в знакомой таверне. Для этого пришлось обойти город под стенами вдоль реки проторённой такими же скрягами тропкой. Бертран не захотел платить за проход через город, а Мушкила в город и не рвался. Бургос ему не понравился теснотой и многолюдностью.
Будет точнее сказать, что они попытались остановиться в той же таверне, поскольку ночевать в ней им не пришлось. Их настигла неизбежная участь всех серийных мошенников — они попались.
По досадному стечению обстоятельств в таверне остановился тот самый кабальеро из Нахеры, которому Бертран продал Мушкилу. Кабальеро сопровождала небольшая свита, и кто-то из слуг оказался на улице и опознал коня и Бертрана. Так что внутри таверны Бертрана и приняли.
От быстрой расправы его спасло то, что кабальеро, являясь вассалом короля Памплоны, что называется, оказался в чужой юрисдикции. Потому стражу он вызывать не стал, но и вершить свой суд на месте тоже счёл неразумным. Потому Бертрана упаковали, перебросили через коня, и вся свита на ночь глядя выступила в дорогу на Нахеру, прихватив с собой и Мушкилу.