Тиберия Мушкила уважал, почти благотворил. Тот был истинный «государь для рабов, император для солдат, первый среди равных — для всех остальных». Правда, говорят, что власть и его «съела изнутри», доведя до закона об «оскорбления величия», но последние десять лет он Тиберия не видел, управляя от его имени провинцией. Тиберий это предвидел, он говорил: «власть — это волк, которого я держу за уши». Видимо, «волк» всё же вырвался.
Его приемник прошёл этот путь за неполный год. Талантливый юноша. Плебс нового принцепса любил. Чего только стоил его агномен (84) — «Солдатский сапожок»(85). Однако плебс ещё не знал, как тот не любил своё прозвище.
Недовольство отставкой, желание большего привело Мушкилу в стан заговорщиков, что было закономерно. Если уж кому править, то по крови это должен был быть внук Тиберия Тиберий Гемелл, а не выскочка-племянник. Однако всё это присказка. Бывший префект был честен перед собой: просто ему было выгоднее, если принцепсом стал бы Тиберий Гемелл, которого поддерживали сподвижники деда.
Мушкила рисковал. Сильно рисковал. Главные заговорщики старались оставаться в тени, а он, как менее заметная фигура, выступал связным, но награда в случае успеха стоила того. По крайней мере, ему так казалось.
Прибежал вилик (86):
— Доминус, прибыл гонец из Рима.
Мушкила вернулся в дом и вошёл в атриум, где его дожидался гонец — вольноотпущенник, которого он использовал для щекотливых поручений.
Тот поклонился и передал, вынутый из-под туники диптих (87), связанный шнурком и запечатанный печаткой с затейливым узором. Проверив целостность печати, Мушкила развязал шнурок. Пока он этим занимался, гонец сказал:
— Сенатор на словах велел передать: «Тиберий Гемелл закололся»(88).
Мушкила замер и уставился на клиента (89).
— Это всё?
— Да, доминус. Больше ничего.
Мушкила развернул диптих. На церах стилусом были накарябаны стихи:
'Сколько, однако, греха ни скрывай, всего ты не скроешь;
Но и попавшись врасплох, всё отрицай до конца.
Будь не более ласков и льстив, чем бываешь обычно:
Слишком униженный вид — тоже ведь признак вины.
Но не жалей своих сил в постели — вот путь к примиренью!
Что у Венеры украл, то вороти ей сполна.
Многим известен совет: принимать сатурейские травы,
Вредные травы: по мне, это опаснейший яд;
Или советуют с перцем принять крапивное семя,
Или растёртый пиретр во многолетнем вине;
Но не желает таких пробуждений к любовным утехам
Та, чью обитель хранит тень Эрицинских холмов.
Белый ешь пеласгийский чеснок Алкафоевых севов
И бередящую ешь травку из наших садов;
Мёд с Гиметтской горы не вредит, полезны и яйца,
И помогает орех с веток колючей сосны'. (90)
Кровь прилила к лицу Мушкилы, но не от скабрезных стишков популярного Овидия. Мушкила понял намёк даже без подчёркнутого дополнительным давлением на стилус слова «яд».
Он велел вилику организовать наблюдение за Апиевой дорогой.
— Кого ждём, доминус?
— Воинский отряд.
Подобный исход заговорщиками оговаривался. Мушкила знал, что он должен делать, и яд у него был заготовлен. Из-за неведения произошедшего его не оставляла надежда, что всё обойдётся.
Буквально на следующий день ещё до полудня мальчишка, дежуривший на крыше здания, обращённого в сторону Апиевой дороги, закричал:
— Едут! Едут!
— Сколько? — закричал снизу вилик.
— Много! — ответил мальчишка-раб, не умеющий считать.
Вилик обернулся к дому и заметил на террасе вышедшего хозяина. Тот кивнул ему, показывая, что всё слышал и ушёл в дом.
Мушкила прошёл на кухню, забрал с полки кувшин с вином и направился в таблиниум. Там, в одном из больших ларцов из красного дерева, Мушкила хранил бутыль с зельем. Он влил его в кувшин с вином и перемешал круговым движением. Налил вино в килик (91) и только в этот момент хладнокровие оставило его.
Он почувствовал чьё-то присутствие. За спиной стоял вилик. Мушкила вздохнул и приказал:
— Позови домочадцев! — и не отрываясь выпил всё вино из килика.
…
Сердце колотилось, глотку стягивал спазм, во рту ощущалась горечь яда. Он не отводил глаз от лежащего на полу килика. Его голову обнимала молодая женщина и плакала. Её горячие слёзы падали на его лицо, и она шептала:
«Тата, ноли мори! Ноли мори!»
Перед тем как сознание окончательно уплыло, он увидел калиги преторианца.
«Не Макрон», — подумалось ему. И почему он ждал Макрона? Стал бы префект претории мчаться за сто пятьдесят миль (92) ради какого-то всадника-заговорщика?