Генца хрюкнул и на удивлённый взгляд Санчи пояснил:
— Скорее пришла. Жрать он пинком «попросил».
— Узнаю брата Мушкилу… ой, простите, Ваша милость! — проснувшийся Бертран не сразу заметил Санчу, которую закрывал собой стоящий Генца.
— Сено Му… Его милость не очень-то любит, — пояснил зачем-то Бертран.
— А…? — хотела было что-то спросить Санча, но затруднилась с формулировкой вопроса.
— Да как ни в чём не бывало, — понял вопрос Генца. — Ходит, стоит, не дрожит. Всё хорошо. Только вялый, но это пройдёт. Поест, попьёт, побегает… побьёт кого-нибудь и пройдёт.
Санча сдержала улыбку. Генца с Кепой до сих пор не забыли пинки Мушкилы за сон на посту.
— Ему надо искупаться. Он любит купаться, — предложил Бертран.
— Вы не против прогуляться до реки, Ваша милость? Как тогда в Праде? Только я купаться не буду! — с улыбкой предложила Санча.
— Пф-ф!
Мушкила испугался. Ночью после видения приходила анима. Он проснулся двуногим. Мушкила не сразу пришёл к такому выводу. Ночью его накрыла паника и помутнение рассудка. Он мало что помнил. Помнил только ощущение морского прибоя, похожего на тот, в котором он с Мустафой искупался, выбираясь из выброшенного на мель корабля. Только этот прибой накрыл его с головой, а у него отнялись ноги. Он вообще тела не чувствовал. Словно тонул и… утонул. Очнулся лишь на рассвете. Тело снова слушалось. По ощущениям «камней» стало гораздо меньше, но они стали… острее, что ли? Их присутствие чувствовалось существенно заметнее.
Так вот, в том «прибое» он барахтался как двуногий, то есть в теле двуногого. Это Мушкила запомнил отчётливо. Мушкила всё утро обдумывал произошедшее и стал опасаться своих видений. В видении он стал двуногим, а потом этот двуногий стал им. В пасть ему ноги! Зачем Мушкиле сдались такие обмены? Ему было совсем неинтересно, кем была эта анима — возрождённая душа. Умерла и умерла. Куда лезешь?
Однако аниме в теле коня не понравилась, и она ушла обратно. Или не смогла? Не справилась?
«Вот и сиди там!» — Мушкила внимательно прислушался, но «камни» не возмущались.
Насчёт интереса к личности анимы Мушкила лукавил, конечно, но цена удовлетворения любопытства его совершенно не устраивала. Теперь он знал о ней довольно много, и у этого тоже была своя цена. Мушкила словно стал тяготиться своей конской сущностью, чего ранее не бывало. У него появились желания, которые присущи скорее двуногому, чем коню. Например, ему страстно хотелось говорить. Именно говорить, как двуногие. Анима оставила после себя слишком много. Теперь в нём есть что-то от двуногого.
«Кентавр», — с шипением растворился мелкий «камушек». Может миф о кентаврах — это упоминание о разумных лошадях?
Мушкила поймал себя на том, что как-то резко узнал много нового. Ему понятны и кентавры, и мифы и ещё много чего, что относилось к двуногим. Чего он так хотел узнать, а узнав, захотелось захлопнуть крышку этих знаний, но было поздно. Он не мог.
Последующие ночи Мушкила проводил тревожно, но видения больше не приходили. Может, анима тоже испугалась? Судя по рассказам Генцы и Бертрана, той ночью он был совершенно беспомощен и не стоял на ногах. Такое же тоже могло испугать аниму. Двуногие тоже бояться и ещё как!
Рассказы семерых васков, пришедших с Бертраном, и последовавшие истории о приключениях Её милости вместе с Мушкилой от «старой» гвардии породили нешуточный интерес у гвардейцев нарбунского происхождения. У Бертрана сразу прибавилось желающих послушать его проповеди тёмным вечером. К тому же Бертран испытывал особую приязнь к васкам, а те, чувствуя это, отвечали ему взаимностью.
Распространение слухов было уже не остановить. Паства Бертрана ширилась, и он стал уходить по вечерам из дома. Светлое время Бертран целиком посвящал переписыванию Евангелия. Пользуясь покровительством домины Санчи, он распространял жёсткую ересь буквально под стенами архиепископского дворца. Источником подобной смелости являлось не наличие высокого покровительства, что, конечно же, играло свою роль, но не главную. Источником вдохновения Бертрана была его вера. Он верил в то, что говорил и, как всякий истинный пророк или возомнивший себя таковым, стремился донести слово людям, невзирая на препятствия и опасности, а также пренебрегая сопутствующим ущербом, который мог нанести своим ближним.
Бертран был счастлив в это время и испытывал глубокую признательность Мушкиле, за то, что вернул его на прямой путь.
Мушкила восстановился после болезни, сразившей его ночью по прибытии в Нарбуно, но сильно изменился. Это уже не был тот горячий жеребец, резкий как… А может, попал в окружение, которое его признало и общалось с ним исключительно уважительно, потому ему не приходилось устраивать тарарам. Мушкила стал больше походить на обычную лошадь. Лишний раз не выделялся и стал задумчив и вальяжен. Будто состарился?