Но так думал Икац. Её светлость объясняла всё отсутствием реальных претендентов на графский титул.
Прибежал запыхавшийся посыльный мальчишка из замка.
— Ваша милость, прибыл гонец из Нарбуно.
Икац быстрым шагом вернулся в замок, чтобы среди прочих узнать новость: еретика Бертрана церковный суд признал виновным. Аутодафе (109) будет проведено в воскресенье. Гонец принёс весть в Перпиньян в пятницу.
На рассвете субботы из ворот Перпиньяна ускоренной рысью выметнулся отряд в полсотни всадников с заводными конями. Отряд состоял из васков гвардии и наёмников Хосепа Кавайеса вперемешку. Впереди шёл авангард из десятка, а во главе основного отряда в сопровождении ближников ехала Санча на Мушкиле.
До Нарбуно гонец на хороших лошадях мог доехать за два дня, если не задерживаться. Полсотни всадников задержать сложно, но и найти сотню хороших лошадей, способных на такой марш, непросто.
Мушкила шёл иноходью, бережно неся на себе Санчу. Санча ехать и спасать какого-то еретика не собиралась, она уже забыла о существовании Бертрана. Вычеркнула его из своей жизни как слабое звено. Но Мушкила устроил форменную истерику, громя замковый двор, и его Санча проигнорировать не могла. Слишком она ценила эту эмоциональную связь, поэтому, собрав некоторую сумму в уплату части долга перед архиепископом, чтобы как-то того задобрить, с рассветом выступили в дорогу. На аутодафе они уже не успевали, это очевидно. Хотя Мушкила с самого начала взвинтил такой темп, что все взмолились снизить скорость, чтобы не загнать лошадей в первый же день.
Отряд достиг Нарбуно к вечеру воскресенья. В город всех не пустили. Во дворец архиепископа направились два десятка гвардейцев во главе с Санчей, а внутрь попали только Санча и трое васков, несущих мешочки с серебром.
Вернулись они нескоро, ночь уже вступила в свои права. В свете факелов, которые зажгли сопровождающие слуги, Мушкила увидел Санчу, которая не сразу отыскала его в темноте, но найдя, отрицательно покачала головой.
— Он во всём признался, но не покаялся. Это костёр.
Мушкила понуро опустил голову, которую тут же обхватили мягкие ладони Санчи. Зумар подступил ближе, почти вплотную, чтобы его слова никто не расслышал:
— Не будут же они в городе костёр разводить? За стенами можем попробовать отбить.
Мушкила поднял голову.
— И пойти против Церкви?
Мушкила снова опустил голову.
— Если прикажете… — ответил шёпотом Зумар.
«Нет, не прикажет», — Мушкила понимал, что Санча на такое не пойдёт. Его двуногая ипостась прекрасно понимала Санчу.
Казнь состоялась на второй день. Архиепископ не стал будить лихо и озаботился безопасностью мероприятия. Костёр у стен города был огорожен изгородью из кольев с упорами и наклоном наружу. Обычно такие укрепления собирали против кавалерии. Внутри находился десяток стражи. Здесь же поблизости находились два рыцарских копья, которые пришли поглазеть на казнь. Ага, в полном боевом снаряжении. Два рыцарских копья могли разметать лёгкую кавалерию Санчи даже в лобовом столкновении, а если поймают фланговым ударом, то это полный разгром. Нарбунцы недобро поглядывали на Санчу, но никаких попыток к общению не предпринимали. В довершение повозку с еретиком, выехавшую из городских ворот, сопровождали две дюжины стражников из дворца епископа.
У изгороди стража архиепископа передала еретика городским стражникам, сняв с него кандалы, как бы «освобождая» и передавая преступника в руки светского правосудия.
Мушкилу опять накрыло видение. В этот раз наяву.
Он снова ощущал свои руки. Вокруг находились люди, которые смотрели на него. Это был суд. Его суд. Здесь же был и подсудимый. Ему было плевать на него, также как Санче было плевать на Бертрана. За него просили. И против него тоже настойчиво просили. Но он не желал принимать решение. Чувствовал, что не к добру будет любое. Опять же этот странный конструкт…
В правой находился серебряный кубок. Он налил из кувшина воды в кубок. Переложил кубок в левую и облил водой из кубка правую руку до запястья. Повторил ещё два раза и переложил кубок в правую руку. Повторил омовение с левой рукой. Он знал, что так окружающие его двуногие, очищаясь не только от скверны, но и от ответственности.
Видение схлынуло, а вместе с ним схлынула пелена, разделяющая от него возрождённую душу. «Камни» растворились полностью. Личность Мушкилы отступила перед кажущимся огромным, мудрым и многоопытным существом. Знания и память этого существа были теперь доступны Мушкиле и подавляли. Подавляли тем, что пользоваться всем этим Мушкила не мог, просто не понимал большую часть. Мушкила больше не был собой, но и анима не оставалась сама собой. Мушкила отступил, но не исчез. Теперь его звали Пилат. Пилат продолжал чувствовать себя конём, ощущать страсти и желания Мушкилы как свои. Пожелай Пилат чего, что не устраивало бы Мушкилу и его власть над этим телом закончилось бы. Сей непреложный факт Пилат понимал чётко, но он не желал ничего подобного. Это было всего лишь умозрительным упражнением.