Пилат вспомнил всё. Даже то, что, казалось, прочно забыл. Особенно досадно, что он прекрасно помнил всё, что хотел бы забыть. Его память, как волшебные скрижали, услужливо раскрывалась там, где он пожелал. Он помнил всех людей, которых когда-либо повстречал, помнил, когда с ними встречался и сколько раз, о чём говорил с ними, как они смотрели, во что были одеты. Он помнил все тексты, которые когда-либо видел. Он мог до деталей вспомнить любой день своих жизней с момента, когда утром открыл глаза, и до самой ночи, когда проваливался в забвение сна.
Именно так, любой день из своих жизней, а было их немало. И все, кроме одной, лошадиные. Идеальная память не давала забыть ничего, ни одна деталь не могла ускользнуть от внимания Пилата. Поэтому Пилат был уверен, что память о многих жизнях открылась ему впервые.
Множество раз жизнь Пилата, который не был собой в лошадином образе, проходила в состоянии, недалёком от животного. Должно быть, разуму человека было крайне непросто прижиться в теле лошади. Пилат нечасто осознавал себя в лошадином теле и впервые «проснулся» полностью. Мушкила проделал титаническую работу по пробуждению внутреннего демона и теперь окончательно утратил себя, прежним ему уже не быть. Пилат был благодарен Мушкиле, но долго ли подержится это чувство у узника, которого тюремщик выпустил из узилища, чтобы он осознал, что находится на маленьком острове посреди бескрайнего океана?
С чувствами тоже было неладно. Груз прожитых жизней словно затёр его чувства и эмоции. Он прекрасно помнил вкус еды и вина, которые вкушал, будучи человеком. Он помнил связанные с этим радость и наслаждение, но только сухо помнил, что они были. Вспомнить полноценно те эмоции не получалось. Какое-то жалкое подобие. Словно он пресытился всем и не желал ничего более. Он помнил другие плотские радости, но и они сейчас не вызывали у него бурного отклика. Даже чувства Мушкилы Пилат не воспринимал остро, но он же помнил, как они были ярки и жгли кровь!
Пилат ощущал себя древним стариком, уставшим жить. Возможно, Пилат даже был рад, что в своих жизнях не помнил себя. Он не помнил себя, но зато чувствовал вкус жизни. Капельку радости, много горечи — у лошадей всё как у людей.
Размышляя о бренности бытия, Пилат почувствовал распирающее внутреннее возмущение. Радость трепыхнулась в сознании Пилата, так он отреагировал на чувство возмущения Мушкилы. Ощущение эмоции Мушкилы оказалось довольно острым, пробуждающим жизнь:
«Прости, приятель! Конечно же, мы с тобой ещё йиго-го какие!» — Пилат по праву пользовался лошадиным лексиконом. Всё же он теперь больше конь, чем человек, если судить по прожитым годам в человеческом и лошадином теле.
Сам Пилат не понимал «механизма» пробуждения в лошадином теле. Единственно, он знал, что если на втором году жизни жеребёнок не чувствовал его, то оставался животным до конца своих дней. Должно быть, с Мушкилой они совпали характерами, такой же упрямый, злобный и жадный. Только жадность Мушкилы вылилась в его любопытство. Жеребята чувствовали Пилата по-разному. Вот у Мушкилы были «движущиеся камни» в голове. Мушкила быстро понял, что они дают полезные знания, упрямо и жадно «грыз» их. Такое было не впервые, но чувства Мушкилы, его переживания раз за разом пробуждали Пилата, вырывая его из забвения. Его яростная борьба с врагами вернула Пилату дыхание. А смерч ярости, сомнений, горечи и презрения к себе, когда Мушкила унял свою гордость и встал под седло Мустафы? О, как его понимал Пилат. Но разве он стал бы префектом, если бы не подчинился и не дал затянуть на себе подпругу? И чем это закончилось? Желание Мушкилы убивать своих всадников Пилат разделял. От переживаний Мушкилы за раненого Мустафу кома Пилата стала сном. Когда Мушкила увидел китаб — глаз Пилата приоткрылся и он чуть ли не силой пропихнул свои знания арамейского в лошадиную голову. Когда Мушкила возжелал научиться читать, Пилат окончательно проснулся. Горе Мушкилы после гибели Мустафы почти не тронуло жестокое сердце Пилата. Слишком много он видел смертей. Но Санча… Ах, Санча…