– Я полагал поначалу, что это некая уловка графа Гондомара. И потому возвращал ему письма. Ибо, как вы знаете, я человек, умеющий ценить шутку. Однако, убедившись, что письма на самом деле идут от папы Григория Пятнадцатого и кардинала Меллино, я сообщил о них Его Величеству. Тому доказательство – мое письмо, лежащее перед вами.
– Хитроумный ответ, – пробормотал декан Винчестерский. Гул голосов волной прокатился по залу. Некоторых объяснение удовлетворило, другие озлобились еще больше. Эббот, предпочитавший точность, требовал определенного ответа: «да» или «пет»; в обоих случаях руки у него оказывались развязанными. Непоколебимый пуританин последовательно проводил британскую политику; однако и Доминис не согласился стать ни изменником, ни лжецом. Истина, та самая истина, которой требовал праведный суд, утопала в круговерти придворных сплетен. Охваченный гневом примас Английский повысил голос на примаса Далматинского:
– Лицемер! Ваше восточное лицемерие – ваш грех! Сперва вы изменили римскому папе, сущему антихристу на земле, дабы пожинать плоды щедрых милостей короля Английского и его церкви. А затем, декан Виндзорский, вы изменяете нам, чтобы сделать очередной шаг наверх в римской иерархии…
– Вы напрасно упрекаете меня, высокопреосвященный, в лицемерии. Для меня религия едина – независимо от того, где нахожусь я сам.
– В Риме вы будете поносить англиканскую церковь так же, как здесь вы бранили папу Павла Пятого и кардиналов…
– Этого не опасайтесь!
– Мы не опасаемся…
Так вот что их более всего встревожило: он обнаружит перед всем божьим светом тщательно скрываемую мерзость этого двора. Причуды вздорного короля, инсценированные процессы против католиков, вражда епископов, взяточничество среди пэров, воровство, невежество… О, многое остается неведомым в жизни этой страны. Ее герметическая изолированность в значительной мере способствовала утверждению доброй репутации англичан, а теперь вдруг Остров покидает столь красноречивый очевидец! Если они позволят ему переправиться через Канал, как им защититься от его страшного языка? Марк Антоний понимал их тревогу, поэтому торжественно произнес:
– Я твердо буду стоять на своем и даже под угрозой сурового наказания заявлю перед папой и собранием кардиналов, что англиканская церковь есть истинная и верна учению Христову.
– Кто вам поверит? – посреди всеобщего шума воскликнул архиепископ Кентерберийский. – Кто вам поверит, что перед папой и инквизицией вы станете защищать протестантов?!
Да, никто из присутствующих не верил ему. Ведь это нарушало все представления, какие сложились у них о лукавом чужеземце. Приговор был вынесен до его появления и его клятв. Что бы он здесь ни сказал, это ничего не изменит. Георг Эббот от имени коллегии огласил приговор: первое – Марк Антоний де Доминис лишается отныне чести носить титул декана Виндзорского и попечителя Савоя; второе – не позднее чем через двадцать дней он должен покинуть Великобританию.
Марк Антоний был потрясен: он же сам обращался к ним с просьбой отпустить его на родину. Теперь они обесчестили его в глазах паствы, чтобы лишить людей всякого доверия к его проповедям, изгнали, чтобы сделать невозможным любое его посредничество. Английский примас нанес меткий удар непокорному Сплитянину…
Буковое полено догорело, и багровое жерло камина жадно разверзло пасть на человека, который скорчился в кожаном кресле. Из просторного сводчатого покоя с каменным полом так и не удалось изгнать студеную влагу, проникавшую и в кости и в сны. Повернувшись к узкому готическому окну, Доминис печально вслушивался в доносившиеся снаружи голоса. Этот кривоногий шут не отрядил даже нескольких солдат к его дверям в знак королевской защиты. Едва по городу разнеслась весть о его отъезде, Иаков Стюарт поспешил публично отречься от своего союзника, оставаясь верен старинному правилу государей, которым нет нужды отвечать перед кем бы то ни было.
И как во времена возмущения ортодоксов против сплитского архиепископа, Матей возвращался из своей вылазки в город, тогда как Иван, столь же взволнованный, караулил у входа. Оба они расстались со своими францисканскими рясами: кудрявому Адонису очень пришелся к лицу светский костюм, красиво облегавший стройное тело, а Иван подобрал себе строгое пуританское одеяние, которому вполне соответствовали его сдержанные манеры. Миловидный крестьянский сын был глубоко огорчен, что шестилетний период их жизни в Лондоне при королевском дворе, время, полное непринужденных удовольствий и интересных встреч, окончилось суматохой поспешных сборов, а горизонт снова затягивали черные тучи. И в словах его, которыми он заключал свой рассказ о событиях в городе, звучал упрек неугомонному старцу: