***
«Мне кажется, что время утекло... И утекло оно вместе со зрителями». Зал наполовину пуст, или наполовину полон? Для Игоря - пуст. Говорят, что теперь билеты плохо расходятся, потому что классика непрошеной волной популярности хлынула в массы. И тут же на свет выпорхнуло множество звёздочек-мотыльков. Взлетят на сцену или экран, продемонстрируют свои способности, получат свои порции аплодисментов, и - вперед, к новым вершинам!
«Какие ненасытные, - думал он, - жадные до пиара. Им нужны только деньги... Превратили скрипку, рояль, виолончель и даже свой голос в банальный инструмент для добычи злата. Штампованная серая масса, чьи имена мелькают и тут же забываются».
С ними не было бы никаких проблем, если бы они не забирали у Игоря самое главное. Его Зрителя. Поросль юных виртуозов быстро набила оскомину, и публика устала. Популяризируйте самую прекрасную музыку, швырните гениальность в толпу пригоршней искрящихся самоцветов, - от неё останутся лишь звуки, истрёпанные, как лохмотья любимого когда-то наряда. Привычные до равнодушия цветные лоскуты. Да, одарённые однодневки-мотыльки всё испортили.
Радует одно: его зритель не превратился в ветреного мотылька... Знакомые лица на каждом концерте. Публика выбирает Игоря - его, и только его. Это помогает ему парить, хотя уже и не так высоко, как пять лет назад. Что дальше? Игорь не знает. Если раньше он разрешал себе не тревожиться о перспективах, откладывая их на неопределенный срок, то теперь он категорически отказывается даже думать о них, не желая маршировать в строю с второсортными однодневками.
Что бы он делал без поддержки? Игорь попытался вспомнить, чем жил до появления Зрителя, и не смог. Вероятно, тогда он не знал, в чём заключается истинный восторг, оттого по-детски наивно считал себя счастливым. То, что скрипач познал на волне популярности, было соткано из разных эмоций - радость, упоение, страх, трепет, желание, страсть, благодать, ярость и безразличие - квинтэссенция чувств, неведомым эйфорическим элементом наполнявшая каждую клетку его организма во время сценического священнодействия.
Теперь он боялся утраты. Чувство слабело: то ли из-за того, что становилось привычным; то ли из-за того, что редело облако зрительского почитания, которое поднимало его ввысь и удерживало в невесомости. Игорь ощущал провалы, и каждое свободное место в зале увеличивало диаметр ямы забвения, в которую он рисковал угодить в тот злополучный час, когда интерес толпы себя исчерпает. И что потом?
***
- Что дальше? - вопрошала школьная учительница сольфеджио.
Разговор состоялся в закулисье после концерта, куда та зашла поздороваться с бывшим учеником.
- Не знаю, Ольга Петровна, пока не решил... - пожимал плечами он, борясь с раздражением. - Меня всё устраивает на сегодняшний день.
- Твоё дарование достойно большего. Игорь, ты не развиваешь себя. Безусловно, ты отличный музыкант, но я - твой преподаватель - знаю, на что ты способен. Уж не аплодисменты ли тормозят тебя, мой друг? Не увяз ли ты в толпе?
- Как они могут тормозить? - недовольно скривился тот. - Они вдохновляют... С ними хочется царить на сцене, выкладываясь по полной для благодарного слушателя.
Ольга Петровна промолчала. Да и что она ответит? Много ли она понимает в этом - сама ведь ничего и не видела, кроме задрипанных кабинетов музыкальной школы и стопки учебников по музлитературе. Чужой гений разбирать по косточкам особого таланта не надо - а ты попробуй сама выйди на сцену... Вот тогда и говори, что тормозит, а что помогает.
Игорь отвернулся. Он не желал озвучивать свои мысли, чтобы не обидеть пожилую учительницу, - но оправдываться перед ней неизвестно за что тоже не желал.
- До свидания, Ольга Петровна, - суховато-вежливо попрощался он, обрывая беседу. - Пора ехать, меня ждут. Я к вам заскочу как-нибудь, хорошо? Рад был повидаться.
***
В тот вечер я отдала Игорю алые герберы и молча попрощалась с ним, спускаясь со сцены - я не могла даже предположить, что встречусь с ним спустя несколько лет совсем в другом месте.
***
Окончив медуниверситет, я поступила в ординатуру. Знакомиться с работой врачевателя душ меня отправили в психиатрическую больницу города N. В первый день пациенты устроили мне «смотрины». Выстроившись шеренгой вдоль стены, они по очереди приветствовали меня. Каждый смотрел в глаза и многозначительно - или мне со страху так показалось? - здоровался вполголоса. «Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте!» - слова шелестели эхом, отталкиваясь от тусклых обшарпанных стен, и я, точно сомнамбула, вторила им, стараясь не отводить взгляда, но и не задерживаться на ком-то дольше положенного. Один парень понимающе усмехнулся и весело подмигнул. На фоне остальных он выглядел адекватным. Я улыбнулась ему в ответ, едва заметно, только краешками губ. Напряжение потихоньку стало спадать.