...Но оно вернулось, когда я шагнула в кабинет завотделением: мимика Олега Михайловича мало отличалась от болезненных масок его подопечных. Встреть я его где-нибудь без белого халата, не догадалась бы о том, что мы коллеги...
«Всякий психиатр чуть-чуть сумасшедший, - подумалось невзначай, - лет через пять и на меня будут посматривать удивлённо».
Близилось время обхода, и Олег Михайлович любезно взял меня с собой. Он неспешно шёл по коридору, покачиваясь на манер водоплавающей птицы (в точности так же, как и треть его пациентов), и вдруг перед одной из дверей остановился и со словами «Наша местная знаменитость» дёрнул её на себя.
Мы шагнули в тесное помещение двухместной палаты.
Кровать справа пустовала, а на левой сидел завёрнутый в кокон из шерстяного одеяла Игорь. Он смотрел сквозь нас и блаженно улыбался.
- Дани-и-и-лов... - медленно произнес знакомую фамилию врач. - Третий месяц здесь. В шестой раз за последние два года.
- Нет! - ахнула я. - Нет, только не он! Этого не может быть...
- Увы, - Олег Михайлович развёл руками и вполголоса пояснил: - Привезли позапрошлой весной прямо с концерта. Устроил дебош, крушил всё и вся - вызвали сначала полицию, а после бригаду скорой помощи. Сейчас он тихий - с того раза больше не буйствовал - разве что иногда в столовой рассаживает больных рядами и... поёт им песни.
- Песни? - изумилась я. - Почему песни? Он же скрипач.
- Не знаю... Самая любимая: «В лунном сияньи». Он поёт, зрители аплодируют, Игорь кланяется, а после санитары его уводят.
- А что он сам говорит?
- Он не разговаривает. Точнее, мы его держим здесь до тех пор, пока он не заговорит - это у него совпадает с началом ремиссии. Он становится адекватным, понимает своё состояние, сокрушается и идёт на выписку.
- Он выступает ещё?
- Нет. Что-то случилось в тот день, когда он устроил дебош. Он ведь и скрипку свою разломал. Сказал, что дал себе слово больше не выходить на сцену.
- А он слышит нас? - мне стало неловко, что мы так беспардонно обсуждаем музыканта в его присутствии.
- Он сейчас слышит только себя и свои голоса. Он даже не понимает, что не один. Он нас не видит.
- Голоса... - я внимательно посмотрела на умиротворённое лицо Игоря. - Кажется, ему хорошо с ними.
- Не всегда. Сейчас они его хвалят, и он наслаждается. Иногда ругают, упрекают в ничтожестве - и тогда он спорит с ними или плачет.
- Он не опасен для себя? - уточнила я. - Не склонен к суициду?
- Нет. По крайней мере, до сих пор за ним такого не замечалось.
***
В тот вечер домой не хотелось. Автобус привёз меня на кольцо, и я безропотно вышла. Встала посреди улицы и, не узнавая привычного пейзажа, растерянно заозиралась по сторонам. Откуда взялась эта тоска? Что со мной? Резкий порыв ветра сдернул охапку листьев с измученного непогодой клёна и больно меня хлестнул по щеке прядью моих же волос. Листья упали под ноги и вскинулись вверх маленькой воронкой осеннего вихря. Ведьмины всполохи... Не знаю, почему, но я всегда так называла их...
Мужчина, торопливо обогнувший меня, обернулся и окинул заинтересованным взглядом. Я поморщилась и вздрогнула - у него было лицо Игоря.
«Never mind, I'll find someone like you», - зазвучало у меня в наушниках. Наверное, задела кнопку плеера и случайно включила радио. Адель... «Я найду такого, как ты». Слёзы выступили на глазах - наверное, это от ветра? Исписанные хулиганами афиши жалкими лохмотьями свисали с уличного ограждения. Обрывки бумаги судорожно колотились о деревянный каркас - а над ними парил он. В десятках цветных копий! Лицо Игоря на всех афишах! Но откуда?! Я испуганно попятилась, заморгала - и наваждение исчезло.
Прерывисто вздохнув, я шагнула, - шаг, ещё один, второй, третий. Впереди был мост, - и был там всегда, но я словно видела его впервые. Он манил меня. Я боюсь высоты, но сегодня всё было иначе - мне хотелось стоять у чугунных перил. Я подошла к ним и облокотилась, свесив голову - серая вода притягивала к себе, в глубину. Внезапно я представила себя рыбой - или русалкой? - и вообразила, как вильнув серебристым хвостом, ухожу в воду, несколькими толчками мощных плавников преодолевая метры, отделяющие мутную гладь от илистого дна. Здесь хорошо, можно спрятаться... зарыться в мягкий ил до самой весны, до тех пор, пока не выглянет солнышко.
«Что со мной? Почему я стою здесь, почему думаю об Игоре, почему мне так тоскливо?!» - я затрясла головой, чтобы избавиться от наваждения, с силой отняла руки от перил и, содрогнувшись от страха, быстро пошла прочь - ко мне вернулась боязнь высоты.