Поняв, что это вожак, Кратон предпринял отчаянную попытку пробиться к нему, и это ему удалось. Разбрасывая противников мощными ударами щита, нанося удары мечом, он медленно, шаг за шагом, приближался к странному монаху. Тот стоял не двигаясь с места, скрестив на груди руки и сверля атлета немигающим гипнотизирующим взглядом. И лишь когда могучая рука с окровавленным мечом вскинулась над его головой, неуловимым движением ускользнул в сторону. Меч со свистом рассек воздух, Сила удара была столь велика, что воин не сумел удержаться на ногах и упал на одно колено. Тут же с непостижимой ловкостью монах оказался за спиной богатыря. Мелькнул тонкий стилет, и Кратон почувствовал острую, жалящую боль, вошед-шую в его сильное, не знающее усталости тело. Последним усилием воли он заставил себя обернуться и, выпустив оружие, поймал не успевшего отпрянуть врага. Огромная ладонь тисками сжала горло убийцы, ломая шейные позвонки. Нападавшие, словно отрезвев, разом подались назад, в страхе глядя, как бьется в конвульсиях тело их предводителя.
В последний раз устремив взгляд в сторону спасительного и уже такого далекого лазурного моря, Кратон успел увидеть, как пал в жестокой схватке его юный друг Кастор, как опьяненная видом крови, сильно поредевшая толпа бросилась вслед за мелькающей белой фигуркой с развевающимися на ветру длинными волосами. Испустив тяжелый стон, он упал в горячий белый песок и уже ничего не чувствовал.
На улице март. Сквозь стекло видно, как весело и проворно весна расправляется со своей холодной предшественницей. На вербах уже почки вот-вот распустятся. Мостовая совсем подсохла, и только в канавках еще сохранились маленькие островки темного ноздреватого снега. Но и они тают буквально на глазах.
Я иду по длинному светлому коридору одного из научных институтов Академии наук. Не коридор, а настоящая веранда. Слева — сплошное стекло, справа — стена с четкими прорезями дверных проемов. Читаю таблички. Вот, кажется, здесь. Толкаю дверь, вхожу.
— Здравствуйте. Разрешите войти! Я пришел к вам за рецензией.
Навстречу из-за массивного, темной полировки стола поднимается пожилая, удивительно стройная для своих лет женщина. Лицо поражает своей утонченной красотой.
— Добрый день. Присаживайтесь, будьте любезны,- едва заметный акцент и обаятельная улыбка.- Вы, конечно, автор?
— Да.
— Я внимательно прочла вашу рукопись. Сразу скажу, имеются некоторые неточности. Ну, например, такого исторического лица, как Архилос, не существовало, смотрителя библиотеки звали Эстарк. Слуга женщины-математика не носил полосатого халата, а всегда одевался в серую одежду, хотя это, конечно, мелочь. Главное же замечание о храме Артемиды. По дороге в гавань не было такого храма. Никогда не было. Ну, а с остальным можно в принципе согласиться, тем более, что фантастический рассказ- не научная монография.- И вновь легкая, мягкая улыбка. — Вот, возьмите, пожайлуста, рецензию.
— Послушайте,- от неожиданности язык у меня тяжелеет и повинуется с большим трудом. — Вы, конечно, правы. Я, наверное, имею право на некоторый вымысел, ведь это, действительно, не научная статья. И потом… Прошло столько лет. В конце концов некоторые мелкие детали стираются в памяти. Но откуда, скажите, они известны вам?! Эти подробности не приводятся ни в одном историческом справочнике. Не упоминаются и у античных авторов.
Я внимательно гляжу в ее глаза, всматриваюсь в каждую черточку ее точеного лица. И вдруг зимняя стужа и летний зной разом врываются в мое сердце. Перед моим взором простирается узкая полоса лазурного моря в оправе из белого, прогретого солнцем песка. Словно в кинокадрах, вижу, как медленно-медленно бежит, будто плывет, стройная женщина в белых одеждах и ее густые черные волосы развеваются по ветру. Вот на бегу она так же медленно оборачивается. Одно мгновение. Всего лишь один короткий миг, но этого достаточно.
— Неужели это вы? — говорю я. — Как же долго я вас искал!
АЛЕКСАНДР ТЕБЕНЬКОВ
ОБРАТНЫЙ ХОД ЭВОЛЮЦИИ
Любые истории, даже самые невероятные, обязательно начинаются с чего-то самого простого, обыденного. Другое дело, что потом нередко бывает трудно понять, с чего именно, и сами участники событий, не говоря уже о посторонних, зачастую не могут прийти к единому мнению, с чего же, собственно, каша заварилась.
Например, директор Института экспериментальной цитологии и генетики, где работает Илья, относил начало нашей истории к тому дню, когда Илья «защитился» и получил лабораторию. А следователь городской прокуратуры в поисках истоков тех событий обратился даже к моменту нашего знакомства. По-моему, он здесь слегка перегнул, ведь с Женькой и Ильей я дружил еще в школе, начиная с пятого или шестого класса… Одним словом, я теперь воочию убедился- сколько людей, столько и мнений.
Я же считаю, что все начиналось так.
Федор Иннокентьевич подошел к шкафу и принялся разглядывать книги.
Илья — аккуратист, особенно с книгами. Нет, у многих, конечно, в шкафах всегда порядок, но у него они стоят по тщательно продуманной системе. Одно плохо: книги втиснуты настолько плотно, что с большим трудом можно вытащить нужную.
Вот и Федор Иннокентьевич легонько подергал за корешок одну, вторую, потом, видимо, поняв бесполезность своих попыток, взял ту, которая лежала поверх остальных. Она была толстой, большого формата, в глянцевой, синего цвета суперобложке.
Взял — и раскрыл на середине.
Вот с этого-то все и началось.
— Па-рей-азавр,- по складам прочитал Федор Иннокентьевич и прищелкнул языком от восхищения.- Ну и зверюга!… Вот бы на кого поохотиться!
Нужно сказать, что Федор Иннокентьевич появился среди нас совершенно случайно и вот каким образом.
В тот день при разговоре со мной шеф был предельно лаконичным. (Между прочим, он считает, что история началась именно с этого нашего разговора.)
Дело сводилось к следующему. Поскольку наша газета не может не осветить областных соревнований по тяжелой атлетике (раз), поскольку наш спортивный обозреватель заболел (два), и, наконец, поскольку других, более или менее свободных сотрудников у него в тот момент под рукой не сказалось (три), мне в обязанность вменялось дать на полколонки репортаж об этом эпохальном событии в спортивной жизни области. Сам я научный обозреватель, по совместительству пишу также фельетоны на злобу дня и глубоко убежден в том, что легкая атлетика потому так и называется, чго ей заниматься намного легче, нежели тяжелой Шеф о моих взглядах был осведомлен, но он не только умный, но и крайне предусмотрительный человек.
— В науке ты разбираешься,- ободрил он меня,- а штанга, думаю, не сложнее синхрофазатрона. Осилишь! Тем более, я дам тебе отличного помощника. Вот, знакомьтесь! — он повернулся и указал на краснощекого широкоплечего мужчину лет сорока, сидевшего несколько поодаль в кресле. Я, когда вошел, как-то не обратил на него внимания. А жаль!
Мой будущий напарник поднялся и, тяжело ступая, переваливаясь, подошел к нам…
Как все гениальное, замысел шефа был предельно прост: спортивный опыт бывшего штангиста, а ныне тренера детской спортивной школы Федора Иннокентьевича Пичугина вкупе с моими литературными талантами должны были произвести на свет нечто вроде шедевра среди спортивных очерков и репортажей. Что ж, блажен, кто верует!…
Легонько подталкивая в спины, шеф проводил нас до двери, и лишь в коридоре я сообразил, к чему привела меня покорность судьбе и воле редактора.
У Ильи сегодня день рождения. Он с Женькой, как и все нормальные люди, по субботам отдыхают и перед нашим вечерним сбором, кажется, уже успели провести небольшую репетицию. Теперь они сидели в центральном холле редакции, покуривая и бдительно поглядывали на часы. От них вкусно пахло шашлыком и «Ркацетели». И я нисколько не сомневался, что свою клятву не допустить моего пребывания в стенах редакции ни на секунду сверх положенного трудовым законодательством времени они выполнят непременно.Эти соревнования, так неожиданно свалившиеся мне на голову, состоятся завтра, и для разговора с Федором Иннокентьевичем мне оставалось сейчас не более десяти минут.