Голос мага сорвался, и Триггви, до этого момента терпеливо внимавший, задал вопрос:
- А как же дочь?
Маг закивал головой и, выставив вверх указательный палец, произнес:
- Вот умник Триггви! В ней-то всё и дело! Короли отказались от мысли вернуть безрассудную мать. Что толку, если её постоянно манит ветер путешествий. Сдаётся мне, что и вышние горы – далеко не последняя точка на карте нашей Эйлин. А её дочь – наша последняя надежда.
И Клаус, до того державшийся в присутствии королевы Гвендолин, сейчас перед гномом едва ли не заламывал руки. В его голосе было столь много тревоги, что Триггви, порядком одичавший и очерствевший сердцем, начал проникаться сочувствием. Неожиданно для себя гном разволновался.
- Достопочтенный Клаус, просвети меня. Что в ней толку, если девочка рождена от простого смертного?
- Что толку?! В ней материнская кровь! Кровь древних королей-магов! А она сильнее во сто крат. Девочка нужна нам. И мы её нашли. Эйлин оставила её у порога дома для детей, когда та была совсем малышкой. Сколь горы не притягивали её, всё же тащить туда с собой младенца она не рискнула. Хоть в этом она проявила благоразумие. Однако, дитя росло одно-одинёшенько, без поддержки матери и родных. Ребёнок королевской крови рос как сорная трава.
Клаус тяжело вздохнул. Гном же, повидавший на своём веку многое, что если и не очерствило его сердце, то придало трезвость мысли, к коему гномы и без того расположены, сказал:
- Зато жива. И это главное.
Глаза Клауса и Триггви встретились, и оба уловили во взгляде отголоски событий Ужасной Войны, которая почти не оставила камень на камне, едва не разрушила миры по ту и эту сторону. Повернись всё немного иначе, торжествовало бы лишь царство теней, и без того собравшее немыслимую жатву. Оно-то напиталось на долгие годы вперед.
В те годы Триггви лишился своей привычной жизни, лишился родичей, лишился жилища. Королевский замок был разрушен ударами орудий, короли повержены, родичи добровольно покидали город, пустившись в дальний путь прочь от ужасов войны. Триггви же, накрепко привязанный незримыми узами к книгам Королевского замка, к которым он был приставлен, тайком выглядывая в разбитое оконце, наблюдал картины пожаров и разрушений, безжизненные тела, усеявшие улицы города.
По ночам он украдкой выбирался из опустевшего Королевского замка, чьи древние стены потрескивали и жалобно стонали, предвещая свою гибель. Триггви шнырял по улицам города, стремясь найти укрытие для уцелевших книг, но то и дело натыкался на оголодавших собак и крыс, которые, в отличие от людей, прекрасно чуяли его, и он едва уносил от них ноги.
Однажды, улепётывая, сгибаясь под тяжестью ноши, он умоляюще поднял глаза к небу и в бессилии готов был выкрикнуть самые грязные ругательства, но взгляд его упал на острый шпиль Кафедрального собора. Неужели уцелел? Тот гордо стоял в окружении развалин гибнущего города, и Триггви устремился под укрытие его стен. Гном был несколько разочарован, увидев, что орудия повредили кровлю, но иного выхода не было, и Триггви положился на провидение.
Оно не подвело: он быстро нашёл лазейку и проник в собор, сразу поразивший своей торжественной тишиной. Казалось, все звуки сошедшего с ума мира не смеют тревожить покой здания. Триггви справедливо решил, что собор уцелеет, незримая тень великого философа, похороненного под его стенами, спасёт здание. Королевский же замок, напоминающий о былом величии древних королей, ничто не cумеет спасти.
Ночь за ночью Триггви перетаскивал самые ценные книги Серебряной библиотеки Королевского замка в Кафедральный собор, стремясь спасти их от уничтожения. Работа не из лёгких: каждая из книг была едва ли ни с него ростом, но он упрямо нёс драгоценную ношу на своей спине, почти до земли пригибаясь под её тяжестью. Гном до того выучил свой ночной путь из замка в собор, что мог бы легко проделать его с закрытыми глазами. Да и что толку смотреть на разрушенный мир?!
Триггви обустроил себе коморку в соборе, сделав её невидимой для всех, и с тех пор коротал свои дни, находя единственное счастье в спасённых им книгах. Теперь он не выходил рано утром на крышу встречать жителей города приветливыми взмахами руки. Вернее, выходил тайком, но лишь поглядывал, как постепенно восстанавливается разрушенный город, становится другим, новым, незнакомым. Как всё более смело звучат голоса людей и всё чаще слышится детский смех. Неизменной осталась только смена времён года и острый шпиль спасшегося собора.