- Итак, сын мой, ты добрёл-таки до дворца, осчастливил нас своим присутствием. Признаться, заставил и поволноваться, и покраснеть за тебя. А сейчас немедленно поцелуй матушку в щеку, - и Гвендолин подставила щёку, указав на неё пальцем.
Обескураженному Эрику не оставалось ничего иного, как тут же подойти к ней и запечатлеть сыновний поцелуй на её бархатистой щеке. Он не переставал восхищаться своей прекрасной матерью, но также порой боялся её до чёртиков. И если король-отец снисходительно прощал его юношеские выходки и лишь посмеивался, мать никогда не давала спуску. И порой он думал, что уж лучше бы она основательно взялась за розги и отхлестала его, чем раз за разом била своими словами. Розги – ерунда для его крепкого тела, а вот едкие слова будут долго терзать его.
В комнате воцарилось молчание, во время которого королева с ног до головы придирчиво осматривала сына и, и наконец, вынесла вердикт:
- И вправду хорош. Но поступки совершаешь глупейшие.
И она повторила, жестом заставив замолчать Эрика, готового было опровергнуть её слова:
- Глупейшие ошибки! И не спорь с матерью! В то время, когда моё сердце исходит тревогой и заботами, ты прохлаждаешься с Эсме. По-прежнему с ней! Хотя речь шла о том, чтобы ты оставил эту затею навсегда.
- Вот именно, что речь шла. Но я был только слушателем. И при всей моей любви к Вам, я осмелюсь сказать, что к Эсме я прикипел всем сердцем.
- Прикипел он, - хмыкнула королева. – Всем сердцем. Ты не путаешь, сын мой, истинное чувство с похотью?
- Но какая в том разница, если даже при одном лишь виде Эсме я едва ли не готов свернуть горы, - горячился Эрик.
- Вновь глупейшая идея. К чему горам эти твои подвижки? Они стояли так испокон веков и будут стоять. Они вечные!
- Матушка, не смейтесь надо мной! Вы же знаете, что мне не так легко даются слова и споры, как Вам. И отец схож этим со мной.
- Неужели ты хочешь сказать, что и отец на твоей стороне?
В ответ на это Эрик лишь досадливо взмахнул рукой и отвернулся к окну, понимая, что спорить с королевой – гиблое дело. В спорах она всегда одерживала верх, и собеседники, склонив головы, стремились поскорее покинуть месте словесного побоища, с позором его проиграв. Королева умела сердиться и спорить, хотя обычно была милейшей и прекраснейшей женщиной своей страны.
Ещё она была умной и наблюдательной, поэтому, посмотрев на терзания сына, она примирительно проговорила:
- Эрик, я прошу лишь попробовать. К тому же, тебе выпадет возможность увидеть мир по ту сторону. И, кто ведает, возможно, нам будет полезно узнать нечто новое о том мире. И этим вестником будешь ты. Именно ты!
Тон королевы сменился, она заговорила с воодушевлением, так, что невозможно было не залюбоваться её ярко сияющими глазами и зарумянившимся личиком. Как тут было не сдаться? К тому же у неё было припасено ещё несколько убедительных доводов.
Она продолжила свою речь:
- Ты только посмотри, как они одеваются. Это что-то невообразимое!
В руках у неё оказались рисунки, выполненные придворным художником. Тонкими штрихами на бумаге он запечатлел образы, от вида которых у Эрика приоткрылся рот.
- Как это можно носить? Как странно они выглядят! – воскликнул он, перебирая рисунки.
Мужчины, одетые в до того тесные костюмы, что, кажется, им сложно было дышать. Хотя, думается, мужчинам там жилось проще. Но над женщинами мода поиздевалась основательно: вместо платьев на многих были штаны. Самые разные, но штаны, как у мужчин: облегающие, широкие, короткие, длинные. Платья же или короткие, или до того показывающие фигуру, что даже Эрик, ценитель прекрасного пола, был смущён.
У него закралась мысль: как живется тем мужчинам, перед глазами которых порхает этот рой прекрасных бабочек? Как они могут жить и спать спокойно?
От внимания королевы, внимательно следившей за Эриком, не укрылось это его недоумение. Она сказала:
- Сын мой, я смотрю, ты остановился на женских образах. Но смею тебя заверить, далеко не все они радуют глаз, облачившись в нечто подобное. А тебе бы стоило обратить внимание на то, во что одеты мужчины. Признаться, портной успел скроить тебе похожую одежду. Взгляни!