В общем, утром она успевала сделать всё, что угодно, по большей части витать в облаках, попивая кофе, конечно. Иногда оставляла парочку штрихов или мазков краски на мольберте, который был водружён едва ли не в центре её маленькой комнаты и всегда её притягивал. Но на крем для лица и, тем более, макияж, времени у неё точно не хватало.
Густые светлые волосы она легко перехватывала резинкой, если не хотела держать их распущенными и свободно спускающимися вдоль спины. Делала она это потому, что, увлечённая работой, пачкала свои волосы краской, то и дело по рассеянности запуская в них измазанные руки. Это была ещё одна из её привычек, которую она так и не поборола. Поэтому, по вечерам отражение в зеркале часто показывала не только её уставшее лицо, но и пятна краски всех цветов радуги. Вздохнув, она плелась принимать душ. Ничего необычного, что на неё так пялятся в общественном транспорте: она походит на городскую сумасшедшую, - ругала себя Инна.
Но если бы она могла взглянуть на себя глазами то и дело таращащихся на неё молодых людей, то увидела бы высокую, прекрасно сложенную девушку с эльфийскими голубыми глазами и нежным лицом с мягкими чертами. С ней часто пытались познакомиться, но, сколько себя помнит, она давала себе слово, что сначала ей надо встать на ноги и сделаться хозяйкой своей жизни. Лишь на Пашку её невольные чары не действовали, поэтому она чувствовала себя спокойно в его присутствии. Друг был ей больше нужен в её странной одинокой жизни.
Одевалась она просто: всегда джинсы, а верх по сезону: футболки или растянутые свитера. Была у неё и куртка, которая служила верхней одеждой с осени по весну. Кроссовки или тяжёлые ботинки красовались на ногах. Украшений никаких, кроме объёмного кольца с изображением дикой кошки. Не падкая на украшения и не избалованная ими, однажды она натолкнулась в маленьком сувенирном магазинчике, которые никогда не пропускала, на этот перстень и без раздумий купила, потратив на него почти все имеющиеся у неё деньги. С тех пор она не расставалась с ним, и подолгу в задумчивости гладила пальцами выпуклое изображение кошки.
Выпустившись из детского дома в 18 лет, она переехала в маленькую комнату в общежитии, которую ей дали, и долго не могла свыкнуться с мыслью, что теперь у неё есть свой собственный островок, где она сама себе хозяйка. Сколько она себя помнила, над ней в детском доме всегда посмеивались: мол, чудачка, художница, нелюдимая. На смешки она не отвечала, на подколы не реагировала, но могла и легко улыбнуться, на иногда встречающуюся агрессию девчонок только хлопала глазами, сохраняя безмятежное выражение лица. Поэтому её и считали кем-то вроде блаженной, а попросту – дурочкой. Хотя училась она хорошо, особенно по гуманитарным предметам, но эта слава была всегда с ней и уберегла её от многих неприятностей.
Иногда она представляла своих родителей, о которых не знала ровным счётом ничего, даже пыталась их рисовать, но у неё выходили сплошь фантастические картины: то прекрасная дама в длинном платье средневекового стиля в окружении райских деревьев, то женщина в длинной хламиде, лишенная волос на голове, то чудаковатый человек с длинной бородой и лысиной, сплошь заваленный полотнами созданных им картин. Та женщина удивительным образом внешне походила на неё, а от мужчины она взяла мастерство художника. И Инна начинала злиться: чудачка и фантазёрка она сама, одним словом. В досаде она разрывала рисунки на мелкие клочки и торопилась стереть навернувшиеся слёзы.
Никогда, из какой-то глупой гордости, она не стремилась дознаться до личности своих родителей у руководства детдома, хотя так и не была усыновлена. По странной причине, хотя Инна не отличалась болезненностью и была вполне сообразительным ребёнком, потенциальные усыновители обходили её стороной. Вначале они пленялись видом прелестной девочки, но эта девочка с поразительным упорством чуралась их и не шла не контакт, так что они начинали подозревать, что с ней всё сильно не в порядке. Таким образом, Инна сумела до 18 лет не покидать стены детдома, живя в мире фантазий и рисунков.
В ней рано заметили талант художницы. А как тут не заметить, если едва ли не с пелёнок она стремилась рисовать. Чем попало и на чём попало: выводила замысловатые круги ложкой в тарелке с кашей, расписывала стены восковыми карандашами, мелками на асфальте изображала яркие, по-детски наивные картины. Что под руку подвернётся, и не обязательно для этого выпрашивать альбомные листы, карандаши, фломастеры или краски.