Девчонки, перешептываясь, вышли в коридор.
— Па–п–па, — сказала Эрика заикаясь, — садись. Ты, наверное, устал с дороги. Я чай поставлю. Но у меня нет сахара… У меня вообще ничего нет, — жалобно сказала она оправдываясь.
— Лучше открывай чемодан. Посмотри, что я тебе привез, — сказал отец.
— Туфельки! — закричала Эрика. — Платье! Шарфики! Кофточка! Какая красивая! О! И ботики! Пальто! Беретка! Духи! У меня никогда не было духов!
— Все тебе, доченька. Если бы мама тебя сейчас видела! Но она умерла. Ты так на нее похожа! — глаза у отца стали влажными. — Я тебе еще и денег привез. Немного, правда, 150 рублей.
— Но это очень много! — удивилась Эрика. — У меня стипендия 17 рублей в месяц.
— Примерь туфельки. Я рассчитывал, что у тебя мамин размер… — торопил отец дочь.
— Как раз. Какие красивые! Здесь ни у кого таких нет. Только у тети Адели…
— Что за тетя Адель?
— Жена нашего сапожника. Она такая красивая! Я хочу быть на нее похожей — Но отец занятый своими мыслями, спросил ее.
— Дочка, ты хоть немного помнишь маму?
Я не хочу об этом, — нахмурилась Эрика. — Посмотрела на свои вещи, улыбнулась и выдохнула: — Папа, это просто сон! Я такая счастливая!
Довольный тем, что смог принести дочери радость отец сказал ей:
— Я выйду, а ты переоденься. Здесь и нижнее белье есть, в другом отделе чемодана. Мне хочется увидеть все это на тебе. Пойду покурю. — Он был счастлив не менее дочери. И выйдя во двор закурил чтобы успокоиться.
Девушки, толкаясь в дверях, кинулись в комнату. Оттуда слышались только восхищенные возгласы. Эрика мылась в цинковом корыте, Вера поливала ей на спину из жестяной кружки. Эрика плескалась и смеялась. Наконец настала тишина.
— Можно войти! — раздался девичий голос, и отец вошел.
Перед ним стояла его юная Аделина, такая, как до войны, когда они познакомились, когда она была студенткой–первокурсницей. Лицо отца выражало попеременно то грусть, то радость.
— Но ведь очень красиво! — искренне сказала Майя, с недоумением глядя на отца Эрики.
— Прекрасно, — наконец произнес он дрожащим голосом. — Сможешь сейчас пройтись на каблучках?
— Сможет! — хором закричали за нее девушки.
— Тогда все идемте в ресторан. Сегодня у Эрики день рождения. Ей исполнилось семнадцать лет. Я поздравляю тебя, дочка. — И отец поцеловал дочь.
— А у меня по паспорту в апреле день рождения, — тихо сказала Эрика отцу, но он ее не расслышал.
После ресторана Эрика с отцом гуляла по аллеям парка. Она натерла ноги, но мужественно слушала отца. Отец рассказал, что его, как специалиста с высшим образованием, наконец стали использовать по назначению и у него теперь очень хорошая зарплата и даже ежемесячные премии. Правда, ему по–прежнему, как немцу, не совсем доверяют, но жить уже можно.
— Зарплату платят. А раньше немцы бесплатно на шахте работали. Знаешь ли ты, каково мужчине жить без средств, чувствовать, что он не в состоянии содержать детей? Я был этим раздавлен. Когда ты приехала ко мне, мне стыдно было глядеть тебе в глаза. Я ничего не мог… Моя жена тогда семью обеспечивала, а я бесправный был. Мог ли я, до войны ректор института, думать, что так низко упаду? Что значит — судьба… — невесело говорил отец, но потом выпрямился. — Но теперь я хозяин, приношу в дом много денег.
— А как же мачеха? Она разрешила тебе ко мне приехать? — спросила Эрика.
— Видишь ли, у нас с ней сложные отношения. Мы из разных слоев… Иногда она бывает невыносимая. Но придется до конца мучаться с ней. Она мне спасла жизнь, и у нас двое сыновей. В конце концов, я только сплю дома. Берусь за любую работу, мне интересно. Да и деньги нужны. У меня дочь красавица. И я постараюсь, чтобы в общежитии ты не долго жила. Что–нибудь придумаю. Ты тогда не обиделась на меня?
— Конечно же нет. А знаешь, я тебя видела во сне, и эти вещи тоже. А по документам я Ирина Рен.
— Как?! — поразился отец.
— Ну, так сказала директор детского дома. Нельзя, чтобы у комсомолки была приставка «фон» — это нехорошо. И чтобы люди не думали, что я немка, мне дали имя Ирина. Это Эрика, только по–русски. Знаешь, как узнали, что я немка, на меня тетки напали в бане, обзывали «фашистка». Они хотели меня побить. Я еле убежала от них. Папа, мне так плохо, так страшно было одной.
— Господи! И ребенка не щадят! — воскликнул отец и прижал дочь к себе. Так они сидели на скамье обнявшись и молчали. Наконец отец сказал:
— Мне уже на поезд пора, дочка. Я теперь чаще приезжать буду.