— Ты правду говоришь? — тихо спросила Инна.
— Хочешь, я спрошу? Может, она правда твоя мама? Я сейчас к ней пойду, пока она не пьяная. А ты сиди и жди здесь.
— Нет, — возразила Инна. — Я пойду с тобой.
Девушки направились в барак для рабочих фабрики. Постучали в дверь. Увидев их, Таня растерялась.
— Ты пришла, доченька, — не веря своим глазам, сказала Татьяна, двигаясь навстречу Инне, не замечая Эрики.
— Нет, я хочу знать, если вы думаете что, я ваша дочь, то где у меня родинки есть? — спросила Инна.
— На спине под левой лопаткой небольшая, маленькая под левой рукой и на попке, с правой стороны. Доч… ка..! — протянула Татьяна руки навстречу девочке. — Ты ведь моя дочка?!
Инна растеряно посмотрела на Эрику и жалобно сказала:
— Она немогла этого знать, — и заплакала.
— Доченька! — кинулась к ней Татьяна. — Ты нашлась, — заплакала от счастья Таня.
Эрика тихо вышла, закрыв за собою дверь. «Вот я и осталась без подруги», — грустно подумала она, завидуя Инне.
* * *
Фридрих Фонрен ехал на свидание с дочерью и бывшей женой.
— Какая она, моя Лине, теперь? — с болью думал он и понимал, что должен хорошо подготовиться к разговору с дочерью. Но мысли его все время возвращались к бывшей жене. Ей тридцать шесть лет, а она уже столько перетерпела. Он ее любил и продолжал бы любить до старости. А теперь она чужая жена. И у нее сын, и у него дети. «Как же так получилось?» — с горечью думал он. Тут же он останавливал себя: «Ты должен сосредоточиться на том, что скажешь дочери. Как реабилитируешь мать в ее глазах. Эрика выросла в другой системе. В системе, где ненависть к немцам даже через десять лет после окончания войны все еще подогревается писателями, художниками, режиссерами. Один другого лучше расписывают звериное лицо человека немецкой национальности. Да, война есть война. Столкнулись два сверхгада — Гитлер и Сталин. И бросили свои народы убивать друг друга. И в этой, и в той стране воспитывали фанатиков. Да, СС было зловещим, но это всего лишь брат НКВД, которое поступало так же чудовищно, а может, еще хуже. Эрика ненавидит немцев, и ей стыдно признаться, что она тоже немка. Поверит ли, что немецкое население гнали, как скот, десятками тысяч, что болезни и голод убивали в дороге людей?
Фонрен прервал свои мысли — все его рассуждения казались неубедительными. Он боялся подорвать свой авторитет в глазах дочери. Потому что сейчас «правда» была на стороне средств массовой информации. Чтобы народ изо дня в день вспоминал войну и твердил одно и то же: «Пусть будет корка хлеба, только бы не было войны». Он думал: «А может мне привести ей живую свидетельницу зверств НКВД Фриду. Когда эта женщина рассказала ему о своей трагедии, у него волосы встали дыбом. Немецких женщин и детей загрузили в товарный эшелон для отправки на восток. Но узнали, что уже отрезаны и впереди линия фронта. Что тогда предприняли чекисты? Они стали закрывать вагоны и обливать их бензином. Старая женщина, увидела это и все поняла. Она крикнула дочери: «Прыгай! Я спущу тебе ребенка». Дочь прыгнула. Еще одна женщина прыгнула. Дочь подхватила ребенка из рук своей матери. Мать закричала: «В пшеницу, скорей!» Дочь, прижав к себе ребенка, мчалась изо всех сил, и ей удалось незамеченной скрыться. Другая женщина, прихрамывая, бежала не так быстро. Пуля энкаведешников настигла ее на самом краю поля. Вагон закрыли, облили бензином и подожгли. Дочь, прижимая к себе ребенка, рыдала навзрыд. Там горела ее мать. Когда же все закончилось и поджигатели отступили, дочь пошла на пепелище. Ребенок заплакал, и она к своему ужасу увидела, что это не ее ребенок.
У Фонрена и сейчас, при воспоминании о рассказе Фриды, навернулись слезы на глаза. Он, сорокалетний, повидавший в своей жизни много горя, не мог сдержать слез. А Эрика! Нет, ей нельзя это рассказывать, как ей потом жить? Она возненавидит систему. А другой нет. И это будет гибель для нее. Сколько более сильных духом пытались бороться, да все погибли в лагерях. «Нет, — решил Фонрен, — я постараюсь убедить ее как–нибудь по другому, не раня». Можно было бы рассказать о том, как в Ленинграде грузили немецких женщин и детей на баржи и топили на глазах у всех. Притом фашизмом это не называли. И население поддержало этот акт вандализма.
С такими мыслями Фонрен подошел к фабричным баракам.
«Как же здесь найти третий барак?», — думал он, остановившись посреди двора у колодца. Женщина, достававшая воду, спросила его:
— Вы кого–нибудь ищите?
— Да, — сказал он, — мне нужен третий барак.
— А кто вам нужен? Я всех знаю.
— Я тоже знаю, — уклончиво ответил Фонрен. — Мне нужен только третий барак. Здесь нет номеров.