Попов тоже опьянел, хотя знал, что ему пить нельзя. Он уже что–то надумал, когда полез в карман за папиросами и вдруг нащупал ключи от кабинета. «Сейчас или никогда», — неожиданно для самого себя решил он и, закурив папиросу, вышел на улицу. Прислушался — вроде никого — и быстро пошел в сторону бараков, все время оглядываясь. «Сегодня или никогда, — стучало в пьяной голове. — Надо решиться!»
Он зашел на цыпочках в свою комнату, тихо подошел к жене. Та спала. Он взял подушку, быстро накрыл ею лицо жены и, навалившись всем телом, лежал так, пока та не успокоилась. «Хорошо, — лихорадочно думал он. — Теперь бы с девчонкой справиться. Кажется, она уже пьяная. Скорей! — подгонял себя Попов. — Другого такого удобного случая не будет».
Взбив подушку, он положил ее на место и, приоткрыв дверь, прислушался. Из всех дверей до него доносились тосты, песни, пьяные возгласы. В бараке продолжали праздновать Новый год. В длинном коридоре никого не было. Он прошмыгнул на улицу и пробежал пятьсот метров. У входа в контору он остановился, перевел дыхание и закурил. Затем с папиросой в зубах зашел вовнутрь и присоединился к другим курящим, нарочно заводя разговоры то с одним, то с другим, чтобы привлечь к себе внимание: видите, я все время тут и никуда не отлучался.
«Все в порядке», — думал Попов. Первая часть плана выполнена, надо приступать ко второй. Он зашел в зал, где танцевали, громко притопывая, подошел к Инне и взял ее за плечи. «Если бы я не был ранен в ногу, я бы потанцевал с самой красивой девушкой», — сказал он, и Инна смутилась. Он оставил ее и снова вышел в коридор, в ту его часть, где был выключен свет. Там были кабинеты сотрудников. Попов оглянулся и быстро исчез в темной половине коридора. Он отомкнул дверь своего кабинета и оставил ее приоткрытой. Потом вернулся в зал, предложил всем сесть за столы и выпить. От тоста, который он предложил, нельзя было отказаться. «За нашу Советскую Родину — до дна!» Инна уже совсем опьянела. Но Попов предложил еще один тост, от которого тоже нельзя было отказаться: «За нашу родную Коммунистическую партию». Инна, конечно, выпила и за Советскую власть, и за Коммунистическую партию. К ней подошел сильно охмелевший Гена. Он помнил о своем обещании и заплетающимся языком сказал: «Тебе домой пора». Инна попробовала встать. Но Гена сказал ей: «Ты пока посиди. Я пойду поищу твое пальто и шапку. Отдохни немного».
Все разбрелись в разные стороны. Попов, украдкой поглядывая на других, осторожно вывел Инну за дверь и, прислонив ее к косяку, вошел снова. Никто ничего не заметил. Все были изрядно пьяны. Многие уже собирались домой, потому что шел третий час ночи. Они перебирали сложенные в кучу вещи, с трудом отыскивая свои.
Попов медленно вышел за дверь. Инна уже сидела на полу. Он подхватил ее и быстро потащил по коридору к своему кабинету. Инна говорила заплетающимся языком: «Мне так стыдно. Я пьяная».
Попов вошел в кабинет, прислушался. Тишина. Вроде никого. Он стал быстро раздевать девочку. У Инны не было сил сопротивляться, но голова еще работала и потому она шептала: «Что вы делаете, Анатолий Севастьянович? Не надо меня раздевать. Вы пьяный. Отпустите меня. Ну, пожалуйста, не надо. Я не какая–нибудь». Она заплакала. Он закрыл ей рот рукой и навалился всем телом. Опьянев окончательно, он уже плохо понимал, что делает, кто это с ним и что еще надо с ней сделать. Задушить? Но тут он вспомнил, что хочет на ней жениться. Значит, душить нельзя. «Мне надо, чтобы она забеременела и родила», — вспомнил он наконец, обрадовавшись, что разум не совсем его покинул.
Инну рвало. Попов ей ласково сказал: «Не бойся и никому ничего не говори. Я на тебе женюсь. А если скажешь, никто не поверит. Будешь молчать — жизнь будет у тебя хорошая…» Он одел нее, поставил на ноги и, придерживая, повел плачущую по коридору, в котором по–прежнему никого не было. Попов посадил ее у двери в той же позе, в которой нашел, и вернулся за своей одеждой.
Гена наконец отыскал вещи Инны, но, не найдя ее в зале, вышел в коридор. С трудом надел на нее пальто, нахлобучил шапку и повел домой. «Сегодня я пьяный и ничего говорить не буду, — сказал он шатаясь и добавил: — Может, я тебя люблю. А ты плачешь, потому что пьяная?»
Татьяна не спала. Увидев плачущую дочь, она решила, что та слишком много выпила. Такое состояние ей было знакомо. Не раздевая Инну, она быстро уложила ее в постель и положила ей на голову мокрое полотенце. «Бедненькая моя!» — жалела она дочь.
А Попову нужно было вернуться домой со свидетелями. Поэтому он уговаривал на улице мужчин: