— Да ты и сам уже ненормальный! — ответил Попов врачу. — Одна бредит, а другой выслушивает. Девчонка тоже была сумасшедшая. Никто не знает правды. Вранье все это.
— А может, кто–то и знает, да молчит? Но шило в мешке не утаишь. — И, пожелав Попову спокойной ночи, врач ушел.
Попов еще раз проверил все углы. Татьяны действительно не было.
— Вот чертова ведьма! — выругался он. — Болтает там все подряд, а я и не знал. Что там врач говорил? Кто–то еще знает? А кто? Моя племянница Римма? Девчонка эта, Ирина Рен? А что если она рассказала князю? Тогда все всплывет. Но и сам он опасный для меня. Затаился, а что у него в голове? Зарежет из–за угла, уголовник проклятый. Или просто рукой ударит по шее. Сила дьявольская в нем сидит. Ходит, как король. Наверное, где–нибудь клад зарыл и ждет смены власти. Нет, не будет смены. Наша власть, не дождешься, князенька. А может, он знает, где золото Дончака? А, может, выжидает время, чтобы отомстить?
Мысли о Гедеминове отвлекли Попова от страшных видений. Но когда он, наконец, задремал, кто–то навалился на него, большой и лохматый. Он вспомнил, что в таких случаях надо креститься. Но руки были прижаты к кровати, и он перекрестился мысленно. И тогда сразу стало легко. Кто–то в темном костюме, стоявший у открытой двери, четко произнес: «Через три месяца приду за тобой». Попов окончательно проснулся. Дверь была закрыта на замок. «Так, — решил он, — надо комнату поменять на другую. Здесь нечисто. Во! Гедеминов строится. Как он уйдет, я займу его комнаты. И тогда я с ним сведу счеты. Надо будет сходить к начальнику здешней тюрьмы. Он у меня в долгу. Пусть поможет убрать князя».
* * *
Начальник тюрьмы Спиридонов ничего не был должен Попову. Просто они вместе воевали, и Спиридонов, тогда Широбоков, был заместителем начальника по политической части. Он сообщал родным и родственникам об их близких, погибших в боях. От него, Широбокова, зависело, кого представить к награде после боя, а кого нет. Попов был с ним в дружеских отношениях. Именно Широбоков представил его к трем орденам и нескольким медалям. У Широбокова в городе Орле была жена и две дочери. А здесь появилась фронтовая подруга. И молодой капитан влюбился по уши. Он просто не знал, как отделаться от жены и детей. И тут Попов, как черт под боком шепнул ему: «А ты себе похоронку выпиши. Поплачут там, да и перестанут. Твои дочки по льготам в институт пойдут. А женишься на Спиридоновой, фамилию ее возьмешь. Просто тебе дорога в родные края заказана будет».
— А мать? Каково ей будет получить на меня похоронку? А сестра?
— Так ты сам говорил, что у вас с матерью разлад был. Ей не большой удар будет, да и сестра твоя с ней живет, успокоит. Не бойся. Печать у тебя есть. Напиши: «Геройски погиб в бою…»
— А подпись? — почти согласился Широбоков.
— Да любую, неразборчивую…
Прошло много лет, и теперь Широбоков — Спиридонов понадобился Попову. «Могу и рассказать где–нибудь о нем… прощай тогда его карьера. Вот он мне и отпустит бандюгу дня на три, чтобы убрать князя. А там я этого бандюгу самого прикончу. Кто его будет искать? — думал Попов. — Этого уберу, — продолжал он строить планы, — а с девчонкой справлюсь как–нибудь по–другому. Видел на днях, расцвела… Ладно, что там мне черт наобещал, придет за мной через три месяца? Не придет, я здоров. Знаем эти шутки». С этими мыслями Попов начал новый день. Он побрился, надел пиджак с орденами и медалями. День был предпраздничный. Сегодня его, как фронтовика, будут поздравлять. А главное — юные школьницы. «Ох, как поздравят да поцелуют, так всего и забирает», — радостно думал Попов, совсем забыв про ночные кошмары.
* * *
Николай сидел над докторской диссертацией. Она удивительно легко писалась. У него было такое чувство, что его Любовь незримо присутствует здесь, стоит лишь протянуть руку — и дотронешься до Нее рукой. Как он смеялся в студенческие годы над влюбленными! Он, к которому девчонки буквально липли, говорил: «Никакой любви нет. Стоит поменять девушку, в которую ты влюблен, на другую хотя бы на одну ночь — и любовь развеется, как дым». «Клин клином вышибают». «Это самовнушение». «Одна нравится больше и дольше, другая меньше. Но все женщины одинаковые». «А жениться надо на удобной».
Его обзывали циником и пошляком. Он же считал себя просто мужчиной. Иногда он возмущался:
— Да пошли вы, монахи, ко всем чертям. Я не тронул ни одной девушки. А женщинам иду навстречу. Чего хочет женщина, того хочет Бог. А если вы им отказываете в ласке, то вы и не мужчины вовсе. Я же не женат! Мне нужно подыскать подругу жизни. Пока вы о них болтаете, как кумушки, я их люблю, и они меня тоже.