— Ой, Эрика, какие красивые цветы у тебя! Где ты их взяла? — весело сказала она.
— Александр Павлович подарил, — счастливым голосом ответила дочь.
Адель посмотрела на мужа и участливо спросила:
— Как ты себя чувствуешь, милый? Тебе еще нельзя вставать. Иди ложись. Эрика, дочка, иди домой. Александру Павловичу необходим постельный режим.
Гедеминов улыбнулся Эрике, но глаза оставались строгими. Она поняла.
— Что тут у вас произошло? Эрика, ты, надеюсь, щадишь сердце Александра Павловича? — спросила Адель. — Вы о чем–то говорили?
— Все в порядке, — успокоил ее муж.
— Да, все в порядке, — весело сказала Эрика, поднялась и пошла по тропинке легкой походкой. Головы десятка выздоравливающих молодых мужчин повернулись ей вслед.
Эрика ушла, но сомнения в правдивости слов отчима не оставляли ее. И она обрадовалась, когда мать однажды предложила ей сходить в душ. Она действительно увидела, что у матери на спине есть след от пули. Но, убедившись в правоте слов отчима, она вдруг с новой силой поверила в то, что Попов убит — и именно отчимом. Она вспоминала все, что произошло недавно: притворный тон матери, когда она спросила о здоровье мужа, все, о чем она, Эрика, раньше говорила с отчимом по поводу Попова. И, наконец, Эрика вспомнила, о чем говорили при встречи мать и отец. «Фанатик был в зоне, он выстрелил в меня… все остальное сделали доктор и князь Гедеминов». Вот они, обрывки фраз, что были непонятны ей тогда. А почему? Да потому, что она тогда ненавидела мать и ревновала ее к отцу. А фамилию «Гедеминов» просто пропустила мимо ушей. «Конечно, отчим отомстил за маму, за Инну и за меня», — подумала Эрика. Но физическая смерть Попова казалось ей ужасной. Она касалась не только самого Попова, но и живых. Ей казалось, что для таких людей должно быть что–то, что хуже смерти. Чтобы за все воздалось им. Например, можно посадить их в клетку и показывать всем, как человекообразных чудовищ, чтобы каждый мог прочесть, за что они тут сидят, чтобы дети видели и им не захотелось вырасти такими, как Попов. Чем больше это мерзкое убийство мучило ее, тем больше она ненавидела Попова за то, что тот принудил к этому отчима, и жалела последнего, представляя себе, как он страдает. А за что? Ведь виноват не он, а Попов!
Приближалось время приезда Николая. Но Эрика сейчас не могла думать о личном. Ее занимала проблема добра и зла. Она ходила, разглядывая людей, пытаясь обнаружить, кто из них плохой, а кто хороший, и кто хочет совершить сегодня злое дело. Но не понимала, и ей было страшно. И не хотелось вступать во взрослый мир — мир ужасов. Теперь она с нетерпением ждала приезда Николая. Ей так хотелось верить, что после встречи с ним жизнь ее изменится к лучшему.
Цыгане не врут
Николай лежал под открытым небом в спальном мешке, смотрел на звезды и загадывал желания, как мальчишка. Все свободное время он думал об Эрике. Даже короткое стихотворение пришло ему в голову:
Да, уронило небо любовь такую, о которой он даже мечтать не мог. Звезды чертили на небе слово «Эрика», ветер шептал «Эрика». Николай тосковал и ревновал. Тревога не покидала его. Он здесь и не ведает, что происходит в том мире, где ждет его Любовь. Может, устала ждать? Месяц назад Джамбулат с курьером повез в Москву пробы и его диссертацию. Николай нашел золото и знал, что диссертацию утвердят на Ученом совете. Но теперь все это было неважно и имело смысл только в том случае, если Джамбулат привезет весточку от Эрики. Иногда ему просто хотелось выть от бессилия. Что за дурацкие ограничения, не позволяющие ему отлучиться из экспедиции? И вот однажды на заре он услышал шум мотора. К лагерю, поднимая пыль, шел вездеход. Из вездехода вышел Джамбулат и маленький человечек средних лет. Он подошел и представился:
— Сверчков. Направлен для замещения. Вас вызывают в Москву. Вот мои бумаги. А это пакет вам. Я знаю, что там, поздравляют. Я даже знаю, что вы едете в Алжир с женой, если женитесь, и завидую вам. Надо бы это отметить и познакомиться поближе.
— Да, мы так и сделаем, — ответил рассеянно Николай, потому что его интересовал только Джамбулат, и под видом того, что проверяет, какие продукты тот привез, подошел к машине. Лицо Джамбулата радости не выражало. Николай коротко бросил ему:
— Говори!
— А что говорить? Сам, начальник, виноват, — сказал Джамбулат.
— Договаривай, — чуя недоброе, сказал Николай.
— Твоя девочка на конюшне работает. Сам видел. Невеселая. Из училища ее выгнали на три месяца и выговор дали по комсомольской линии.