— Я счастлив! Мы просто исчезнем с тобой…
— Постой! Мне жарко! — шептала Адель. У нее кружилась голова. На ее горячих губах таяли снежинки. Он пил эту влагу с ее губ, смешались небо и земля. Все закружилось, и они растворились вместе в белом безмолвии.
Когда они очнулись, снег уже не падал и небо начинало проясняться. Из–за туч робко выглянула луна и спряталась вновь.
Гедеминов привел себя и жену в порядок, нашел свою шапку, поставил ногу на деревянный сруб, посадил Адель на колено и запахнул полушубок.
— Утром здесь, должно быть, зацветут подснежники, — прошептала Адель и прижалась головой к груди мужа.
В таком положении, без слов, они пробыли час или два. Гедеминов только менял ногу и пересаживал Адель и был благодарен ей за молчание, потому что счастье нельзя выразить словами. Наконец он тихо заговорил:
— Лет через тридцать, когда Эрот сбежит от нас окончательно, нам с тобой останется чувство единства, целостности. Будем сидеть, как два сизых голубя, и молчать.
— Ты рассчитываешь еще на тридцать лет?! — тихо засмеялась Адель.
— Да. Я думаю, ты еще долго будешь меня соблазнять. Знаешь, когда я работаю, то ухожу в работу с головой. Но вдруг слышу твой голос. Сразу даже не понимаю, что происходит, надвигается какая–то теплая волна. В крови разливается неизъяснимое блаженство. И я тебя хочу. Ты меня околдовываешь. Признаюсь, я большой эгоист и всегда ревновал тебя к дочери. Я обладал твоим телом, но мне всегда хотелось, чтобы ты вся во мне растворилась. Может быть, и хорошо, что я этого долго ждал. Теперь, когда ты вся моя, я люблю тебя с новой силой. Мой возраст заставляет меня быть жадным. И ты теперь больше отвечаешь моим желаниям, чем раньше, раскрепостилась и даришь теперь мне бездну наслаждения. Иногда мне кажется, я взлетаю с тобой к звездам.
Адель только плотней прижалась к мужу и прошептала:
— Я так люблю тебя!
— Однако мы забыли, что находимся в гостях, в чужом доме. Пойдем? Мне не хочется снимать тебя с колен. Знаешь, дети — это хорошо. Но скорей бы нам перебраться в новый дом. Я хочу с тобой быть чаще и чтобы ты не прислушивалась к голосам или шагам, — сказал муж, снимая ее с колена.
Они вышли за порог, и тут Адель заметила:
— А снег перестал падать.
Действительно, полная луна уже светила вовсю. Огромный круг обрамлял ее. Гедеминов заметил:
— Завтра будет сильный мороз. Смотри, на улице ни души! Давай, я тебя возьму на руки, а то действительно снова наберешь снега в валенки.
Он поднял ее и пошел к дому широким шагом. Адель обняла его за шею и тихо смеялась:
— Хорошо быть женщиной!»
* * *
Постепенно перебрались в еще не достроенный дом. Под новый 1957‑й год собрались в гостиной: Гедеминовы всей большой семьей, граф Петр с женой, архитектор Ноздрачев с сыном и женой и скульптор Слюсаренко с женой.
Для князя Александра, со дня его побега из Парижа на фронт, это был первый Новый год в нормальных человеческих условиях. А для бывших узников и подавно. Они сидели за большим круглым столом, радуясь тому, как дети беззаботно бегают вокруг новогодней елки. Гедеминов сказал:
— Мы, все здесь сидящие, и те, кто выехал за рубеж, начинаем жизнь заново. Эрика с мужем, Эдуард с женой и сыном за рубежом. Мы с Аделью в новом доме с сыном и приемными детьми. Графиня Мари наконец может оставить метлу и жить нормальной жизнью, быть воспитательницей наших детей. Граф Петр персонально выставляется и перейдет на «вольные хлеба». И ваша семья, — посмотрел он на супругов Ноздрачевых, — и вообще, удачи нам всем в нашей новой жизни. Поднимем бокалы с шампанским и выпьем за 1957 год, за нашу маленькую колонию, за нас всех! — И Гедеминов первый осушил бокал.
* * *
В марте, как условился Гедеминов с Эдуардом, в Москве у него было свидание с братом Ильей. Гедеминов пришел на условленное место, без труда обнаружил «иностранца», тотчас признал в нем брата. Медленно проходя мимо него, сказал, не глядя, по–французски:
— Здравствуй, это я. Иди за мной. Молчи, ничего не говори.
Они порознь зашли в полупустой кинотеатр, скрываясь от наблюдателя. Александр Гедеминов догадался и в туалете обменял плащ и шляпу братана куртку и кепку какого–то мужчины его лет и роста. Наблюдатель «взял» ложный след. А братья Гедеминовы, сбежав из кинотеатра, поехали в ресторан и там уже обнялись и наговорились вдоволь.
Илья привез грустную весть: мать умерла еще пять лет назад, но до самой смерти ждала «своего Сашеньку» — и предложил брату выпить за упокой родителей.
Потом вспоминали Петербург, мать, отца, детские годы и грустили.