Они сидели в ресторане часа четыре. Время летело быстро. Илья рассказывал о молодых, об Эрике и Николае, о семье Эдуарда. Отдал брату фотографии и сказал:
— Николай с Эрикой живут пока в нашем поместье. Эдуард с семьей тоже. Амалия Валентиновна в очень хороших отношениях с Эрикой. Эдуард счастлив, Амалия, похоже, тоже. Он передал мне на хранение твои драгоценности. И он, и Николай от своей доли отказались. Эдуард рассказал, как вы брали в 1922 году ювелирные магазины… Он в восторге от тебя и твоей семьи. Ваши фотографии привез. Жена у тебя красавица. У нас с Ольгой детей. к сожалению, нет. Супруга моя очень привязалась к Эрике. Девочка хороша… Не от мира сего, — улыбаясь, говорил Илья. — Ну, а когда же ты сможешь вырваться отсюда? Отцовское поместье ждет тебя.
— Да вот как переправишь Эрику в Германию, тогда в порядке объединения семьи она сможет матери прислать вызов. Не думаю, что это произойдет в ближайшем десятилетии. Я же невыездной.
— А здоровье как?
— Некогда было болеть. Однако пора расставаться. Чекисты, наверное, прочесывают Москву. Как же, иностранец потерялся. Давай обнимемся на прощанье.
— Увидимся ли? — грустно спросил Илья.
— Увидимся, я знаю. Эрике скажи, что любим ее и радуемся за нее. — И, помолчав, произнес: — Прощай, брат. Мне бы знать, что ты жив–здоров. Супруге огромный привет от нас.
— Да, — спохватился Илья, — твоя доля наследства в Швейцарском банке лежит. Ты помнишь об этом?
— Помню. У меня два сына, наследники.
— Как два? Эдуард говорил только об Альберте, ну и о приемных…
— В лагере, в тридцать девятом году, связь у меня была, с княжной Невельской. Запомни эту фамилию, вдруг мой сын выйдет на тебя. Усынови его. Он пока обо мне ничего не знает. Впрочем, я тоже не знаю, даже как его зовут, как войну он с матерью пережил. Вечером навещу их. А через месяц хочу поехать по местам боев. Могилу отца найду. Кедр там растет…
— Поклонись отцу от меня, — сказал Илья грустно. — Я ведь его плохо помню.
— А ты могиле матери за меня поклонись. Если я вырвусь отсюда — прах отца перевезу. Пусть уж вместе лежат… Как, Илья, вы с матерью войну пережили?
— Слава Богу, мы не пострадали.
Братья снова обнялись. Илья достал носовой платок. Он плакал. Александр плакать не мог, только сердце его дрогнуло. Он утешал брата.
— Не расстраивайся, Илья, мы с тобой еще увидимся. Наших обними. Скажи, что мы счастливы за них.
Братья расстались и порознь вышли из ресторана.
* * *
Гедеминов нашел в столе справок адрес Невельской и только после этого, с грустными мыслями о матери, взял такси и поехал на Большую Ордынку. Посмотрев внимательно на клиента в полушубке, водитель сказал:
— А–а–а, старое название улицы. Но я знаю, где это.
— До церкви Всех скорбящих радости.
— Странное название, — отозвался водитель. Но поскольку клиент не расположен был разговаривать, таксист, который считал себя затоком людей, принялся гадать, кого же он посадил в такси, но так и не понял, кого он подвозил к церкви. Ясно было одно: пассажир был не из простых.
Между тем Гедеминов, когда машина медленно въезжала в улочку, увидел на заборе городской усадьбы табличку «Охраняется законом». Здесь, до Октябрьского переворота, жила родня его матери. Ему хотелось осмотреть эту усадьбу, но у ворот стоял часовой. Там сейчас было какое–то военное ведомство. Он расплатился, вышел из машины, перешел улочку и вошел на территорию церкви. Церковь была закрыта. «Ну вот, даже свечку поставить за упокой родителей негде, — подосадовал Гедеминов, вышел за калитку и медленно направился к Третьему Кадашевскому переулку, который упирался во вторую городскую усадьбу его родни. Князь не спешил, так он шел в последний раз с родителями после празднования 300-летия Дома Романовых. Мысли Александра Гедеминова были о родителях. Он даже услышал голос отца, который обратился к матери: «Софи, друг мой, нас еще ждет ужин…», как вдруг, прервав его мысли — или ему это показалось — из машины, проезжавшей мимо, на него посмотрел военный. «Наверное, все–таки показалось», — подумал он. Но машина остановилась. Из нее вышел военный в генеральской шинели и направился к нему. В следующую минуту Гедеминов узнал генерала Прозорова, который выхлопатал ему амнистию больше десяти лет назад.
— Гедеминов, князь, — тихо сказал Прозоров, и уже громче: — Какими судьбами в Москве? Здравствуйте, — и подал руку. Гедеминов рассмеялся и с удовольствием пожал ее.
— Не рады меня видеть? Понятно, почему Вы рассмеялись. Я для вас только лагерное начальство, — огорчился Прозоров.