— Нет, почему же? Я рад вас видеть, — возразил Гедеминов. — А засмеялся я тому, какие совпадения случались и случаются со мной по жизни. Я понимаю, ваша власть перемешивает людей, как колоду карт. В разных концах света я сталкивался со знакомыми и даже супругу свою, увидав ее мельком в ее младенческом возрасте, вторично встретил ее взрослой и… конечно же в лагере. А теперь вот вас… Не ожидал, но очень рад. Я обязан вам своей свободой.
— А я, князь, много думал о вас. Куда вы сейчас идете? — И, оглядевшись по сторонам, Прозоров все понял и спросил:
— Вы здесь жили до революции?
— Нет, здесь жила родня по линии моей матушки. Я получил сегодня известие о ее смерти и решил походить по этим местам.
— Я приношу вам свои искренние соболезнования, — тихо сказал Прозоров и добавил: — Мои родители тоже уже на небесах. — И, помолчав, спросил: — А вы надолго в Москву? Если у вас есть время, я хотел бы пригласить вас к себе на дачу. — Прозоров сделал знак своему водителю, чтобы тот медленно ехал за ним, и они пошли вперед.
— На охоте давно не были? Я приглашаю. Кабана забьем, посидим в лесу у костра, шашлычок пожарим. Под водочку он хорошо пойдет. А воздух–то какой сейчас в лесу! Ну как, принимаете приглашение? Вы, должно быть, хорошо стреляете.
Не стрелял я лет с пятнадцати. Вы же знаете, генерал, мне оружие не положено. Ну, в кабана… Хотите пари, что я не промахнусь и попаду ножом кабану в глаз.
— А как промахнетесь, князь? У этого кабана такие клыки!
— Не промахнусь. Недавно я охотился на одного зверя…. Перехитрил я его и, конечно, не промахнулся.
— Съедобный был зверь? — спросил Прозоров.
Гедеминов, думая о прошлом, сразу не понял Прозорова. Потом до него дошел смысл вопроса, и он ответил:
— Нет, так, волк паршивый. Но опасный для людей. А вы, генерал, как поживаете, как семья? — перевел Гедеминов разговор.
— Что ж, князь, слава Богу, с вами я могу быть откровенным. Полегче стало после смерти Сталина. Но все равно боюсь и вам в этом признаюсь. Вот я, боевой генерал, а теперь уже генерал–лейтенант, а на меня Хрущев орет, как на мальчишку. Отслужил я свое, подал в отставку. Так нет же, будто я крепостной. Не дают уйти… Овдовел я три года назад… С сыном у меня проблемы, можно сказать — война, которую я все равно проиграю. Потому как мы противники с ним не равные. Он меня не щадит, а я отец, я его люблю. — Прозоров посмотрел на Гедеминова и сказал: — Да что я жалуюсь? У вас и своих проблем, наверное, хватает. Зачем вы приехали в Москву?
— Ну, откровенность за откровенность. Сына своего не видел я с самого его рождения. Вот хочу показаться ему на глаза. Впрочем, он и не знает, что я его отец. Дал женщине слово чести, что буду молчать.
— Ну что ж желаю вам свидеться с сыном. Ну а потом, ко мне, на дачу?
— Потом можно и у костра посидеть, — согласился Гедеминов.
— Постойте, Гедеминов, — спохватился Прозоров, — вы же в то время в лагере были! И рассмеялся. — Ну вы, князь, кажется все в этой жизни успели и из этого щекотливого положения тоже вышли. Желаю вам удачи. Да, еще я вам вот что хотел сказать. Недавно сжег я один альбом с фотографиями. Я ведь член партии. Но теперь потихонечку начинаю прозревать. В общем, послали меня, как вы знаете, лагеря объезжать. И должен был я тогда возить с собой фотографа, который снимал все, что только мог, для стендов, подтверждающих полезность лагерей, воспитательную работу в них. Так вот, несколько фотографий не годились для стенда, там, где вы счеты с кем–то сводили. Конными вы там сначала бились, потом пешими. Вы, князь, там в форме царского генерала, помните?
— Помню.
— Мне это подали как спектакль. Но фотограф, умница, показал мне их, прежде чем по инстанции отдать. Сказал: «Я много спектаклей снимал, но эти снимки и рвать жалко, и отдавать нельзя. И оставил их у меня на столе. Какое там, на снимке, у вас, князь, решительное лицо. Не останови я тогда бой, вы бы противника на куски изрубили. Что такое между вами было?
Но Гедеминов молчал. Они прошли до конца Третий Кадашевский переулок и остановились.
— И эта Городская усадьба тоже вижу вам знакома. — сказал Прозоров. — И, видите, табличка висит: «Памятник старины. Охраняется законом», часовой стоит. Чтобы вы, князья, ненароком не вернулись и не заняли бы эту усадьбу снова, — засмеялся Прозоров и уже серьезно спросил:
— А хотите я вас во внутрь проведу?
— Нет, не хочу. Знаю, что там. В зале, где я танцевал с маленькой княжной Натали, стол стоит, застеленный вашей красной скатертью. В углу бюст вашего вождя, а на стене портрет его. Стулья рядами стоят, для ваших сборищ — собраний, бессмысленных и злых.