— Я тебе при случае расскажу, как я адаптировался в Европе, — Саша улыбнулся и покачал головой. — Все время впросак попадал. Приезжаю вместе с дядей Ильей, измотаный скитаниями, юнец восемнадцати лет, а тут Эрика встречает нас. К р а с и в а я! Я так и застыл на месте. Дядя Илья мне на ухо строчки из Святого Писания шепчет: «Не пожелай жены ближнего» и уже громче: «Александр, познакомьтесь с сестрой Эрикой …». Вот так поставил он меня на место. Но вернемся к нашей действительности. У меня к тебе вопрос: зачем в Грецию барышню везешь? Думаешь, там нет женщин? Или надумал в свои двадцать пять жениться?
— Нет, — засмеялся Альберт. — Но ту глупость, что совершил семь лет назад, не повторю. Мне еще восемнадцати не было, а я уже на пятом курсе института был. Отец давал мне много денег, и потому весь мой курс ходил у меня в друзьях. Не знал я тогда, что он тратит то, что с Эдуардом награбил в 20‑х годах… Ну, и зарабатывал он хорошо. Однажды в детстве я слышал, как Эдуард отчитывался перед отцом, сколько золота он сбыл зубным техникам и сколько денег выручил за это. Мать меня слишком поздно заметила и переменила тему.
Саша вернул разговор в первоначальное русло и напомнил Альберту:
— Ты хотел рассказать о глупости, которую совершил семь лет назад. Это связано с женщиной?
— Да, — засмеялся Альберт. — К тому и веду. Я танцевал со студентками до упаду, иногда до утра. Сам знаешь, как это бывает. Мне скоро восемнадцать, а я еще девственник. Вопрос этот мучил меня все свободное от занятий время. Девушек соблазнять я не имел права. А как угадать, кто из них кто, я не знал. И была у нас на факультете лаборантка, такая разбитная и, главное, доступная. Ну, я слышу, что лаборантка эта, Геля, — безотказная. И, конечно, с пикантными подробностями. И как–то, хорошо повеселившись, мы оказались с ней в комнате вдвоем. Потом–то я понял, что она это сама подстроила. Но тогда я возомнил себя мужчиной и сказал себе: «Решайся, Альберт!». Я дверь на задвижку — и к ней. А она ничего. Еще и раздевать начала меня. Целует меня и сама раздевается. И понял я тогда, что нет на земле ничего слаще женщины. Совсем голову потерял. Даже пообещал жениться, когда восемнадцать лет исполниться. Она, конечно, счастлива была, что дурачка нашла… Родители по–прежнему часто приезжали ко мне. Это начинало меня раздражать. Прошлые уважительные чувства к ним казались мне ошибочными. Вроде как пелена с глаз спала. И стал я их видеть только в негативных тонах.
— Ага. Эта дамочка тебе туману напустила, — догадался Саша и теперь уже с интересом слушал младшего брата.
— Вот именно, — согласился Альберт. — Геля–то опытная была. И восстанавливала она меня против родителей именно в постели. Прямо гипноз какой–то… Я настраиваюсь на любовь, а она мне приправу к ней, родителей моих чернит, да и своих тоже. И я за сладостные мгновения меняю убеждения, становлюсь подлецом. И сам себе потом противен, но ничего поделать не могу.
Мать дала телеграмму, что приедет на три дня. Я поехал встречать ее безо всякой охоты. Она хочет меня обнять, а я бурчу: «Мама, я сильна изменился. Оставь свои нежности». В общем, отвез я ее в гостиницу и снова к Геле. Вспомнил о матери, когда ей уже улетать пора было. Ну, проводил. Отец–то сразу по приезду матери понял, что со мной неладное творится. И приехал без предупреждения… Мне даже сейчас стыдно об этом вспоминать.
Мы чей–то день рождения в моей комнате отмечали. Что мне было за дело, что Геля фактически со всеми моими однокурсниками переспала. А она прыгает с одних колен на другие, на меня смотрит, чтобы во мне ревность вызвать. Потом ко мне уселась на колени. Мы целуемся. А кто–то разлил уже по стаканам вино, полны граненые стаканы, и тост произносит: «За наши студенческие годы!» И, естественно «Пить до дна!». Геля подняла стакан и тоже: «Пьем до дна! Вон сколько у нас вина! Если надо, Альбертик еще денег даст. Он у нас богатенький! На брудершафт хочет выпить. И вдруг в мой стакан упала откуда–то конфета. Вино расплескалось ей на платье. «Кто это кинул?! — крикнула Геля. — Все платье облили!» И, не поднимая головы, наклонилась над платьем. Не знаю, почему я решил, что так метко в стакан мог попасть только отец. Точно! Поднял голову, а он стоит на другом конце длинного стола, за спиной моего пьяного сокурсника. Кивнул мне головой на дверь и вышел. У меня хмель из головы сразу вылетел. Но я решил поставить отца на место. Думаю, не зря же он такой долгий срок в лагере отбывал. Тогда это считалось не только позором, но и клеймом для всей семьи. И почему ему Советская власть не нравится? Чем не угодила? В общем, под гипнозом Гели нахожусь.