* * *
Юная княжна так и не дождалась возвращения Александра, ушла спать и готова была заснуть с улыбкой на губах. Ей так хотелось приблизить завтрашний день! Она снова и снова вспоминала мягкий взгляд его карих глаз, свой порыв и поцелуй, и его такой неповторимый мужской запах — запах сигарет и одеколона — и его горячую грудь. Потом маленькая княжна вспомнила, как он целовался на теплоходе с Жаннет и говорил ей о любви. Она рассердилась на Него и с уверенностью юной женщины подумала: «Я ему припомню эту Жаннет!»
К ее досаде в комнату вошла мать и помешала ей мечтать. Эрика пришла, чтобы пожелать дочери спокойной ночи. И Адель неожиданно для себя попросила:
— Мама, расскажи как ты жила, когда тебе было шестнадцать лет.
— О нет! Только не это! — отказалась Эрика.
— Но почему? Ты опять куда–нибудь торопишься? Там, в гостиной, не интересно.
Эрика вздохнула:
— Не тороплюсь. Но о себе на ночь не буду рассказывать. Я стараюсь не вспоминать свое детство и юность. Еще приснится…
— Но почему? Потому что ты жила в Советском Союзе? Там было плохо? — настаивала Адель, и Эрика, подумав, ответила:
— Многим людям в Советском Союзе жилось хорошо. Плохо было тем, кто раньше был богат. Они сидели в лагерях. Да и немцам по происхождению было очень нелегко. Это из–за войны. А мы с мамой были и то и другое. А советским людям все время показывали жуткие фильмы о последней войне, о разрухе, о голоде. Так сказать, фильмы ужасов, — вздохнула Эрика.
— Но зачем? — удивилась Адель. — Нельзя было показывать фильмы о любви?
— Эти фильмы о войне заказывала тоталитарная власть, чтобы люди засыпали и просыпались со счастливой мыслью: нет войны, и есть хлеб. И чтобы они другой жизни не желали и гордились бы советским строем. А нас, российских немцев, из–за войны все ненавидели.
Но дочь история родителей не интересовала. Она привстала, оперлась на локоток и решилась спросить мать о самом важном, о любви:
— Мама, ты когда–нибудь любила? Ты такая красивая и всем моим знакомым мальчикам нравишься.
— Конечно, любила, — сказала Эрика, улыбнувшись. — Но ты спи. Завтра рано вставать.
— Мама, а кого ты любила? Какая она, любовь? — не унималась дочь. — Расскажи мне.
— Любила твоего папу и никого больше. Я и сейчас его люблю. У тебя самый лучший на свете папа. Довольна?
— Конечно, как папа он хороший. Но я такого бы не полюбила. Мужчина должен быть таким… — Адель хотела сказать: «Как Саша», но вовремя прикусила язычок.
— Ну, — засмеялась Эрика. — Твой папа был тогда молод, горяч и красив. Его все женщины любили. — Вспоминая юность, Эрика улыбнулась. — Ты спрашиваешь, какая она, любовь? Я бы назвала это праздничным сумасшествием, хочется все время петь, голова от счастья кружится… Но тебе рано о любви говорить. Спокойной ночи, — поцеловала Эрика дочь, вышла из комнаты и направилась к матери. Ей было о чем поговорить с ней, прежде, чем она скажет «это» мужу.
* * *
Южная ночь спустилась на виллу, но на ней не спали. Адель перед сном зашла в спальню князя Андрея, послушала его, попросила медсестру сделать ему обезболивающую инъекцию и, пожелав Гершу спокойной ночи, ушла. Медсестра сказала:
— Я буду в коридоре, сразу у вашей двери. Если что–то будет нужно, позвоните.
— Хорошо, барышня. А нельзя ли послать за господином Майером, — попросил Герш.
— Нет, Вам нужно отдохнуть с дороги, доктор будет меня ругать.
— Но я Вас прошу, у меня к нему дело.
— Хорошо, но не надолго, — согласилась медсестра и вышла.
Через некоторое время пришел Эдуард, придвинул кресло к постели Герша и спросил:
— Вы за мной посылали.
— Да. Мне нужен ваш совет. Внук у меня двенадцати лет, сирота, у сестры растет. Она старше меня и тоже уже на ладан дышит. Как вы считаете, могу я попросить князя Александра–старшего взять опеку над ним? Ну … после моей кончины.
— Конечно! Вы не волнуйтесь. Он поставит на ноги вашего внука. Вам же известно, что князь Александр вырастил двоих детей первого мужа Адели, когда они осиротели: отец у них трагически погиб, а мать бросила детей, отдала их Эрике. А девочке самой не было восемнадцати, она им сестра по отцу.
— И что же мать их…
— Спилась она, ребята ее больше не видели. Вот скрипка Вольдемара и плачет об этом.
— А знаете, Эдуард, можно вас так называть…
— Конечно.
— За ужином я заметил, Вольдемар пьет вино без меры. Это обязательно музыканта? Брат его, Иоганн, и вовсе к вину не притронулся.