Володька вошел в сапожную мастерскую и, вспомнив наставление отца, обратился к Александру по–немецки:
— Александр Павлович, как освободишься, неужели столяром работать будешь? Или, может, сапожником или кузнецом? Черную работу делать будешь? Зачем тогда все эти книги нужно было читать? Я, слава Богу, голову чтением не забивал и черную работу тоже делать не буду.
Александр вытер полотенцем мокрую голову, провел им по спине. На груди и руках заиграли стальные мускулы. Надел чистую, постиранную и поглаженную Санькой лагерную рубашку, сел за стол, подпер кулаком подбородок и задумался. Он, казалось, не слышал Володькиных вопросов. Пауза затянулась. Володька заерзал на стуле. То ли уходить, то ли остаться. Но тут Александр медленно заговорил:
— А ты не спрашивал у отца, сколько людей умерло в лагере от непосильного труда, холода и голода за последние 15 лет? А ведь это цвет российской интеллигенции.
Володька понял, что по–французски ему не ответить и по–немецки тоже. Все подзабылось, и он заступился за отца по–русски:
— Он не виноват. Ему надо план выполнять. А продуктов мало отпускают. Но если отец не справится, так другого поставят, а отца еще и в саботаже обвинят. Тоже посадить могут. Мать ждет–не дождется, когда он на пенсию выйдет.
Пристально глядя на Володьку, Александр сказал:
— Я не об этом. Вот ты спрашивал как–то, зачем мне все эти книги? Учиться — моя потребность. Французский мыслитель Люк де Вовенарг жил в эпоху Возрождения. А как метко выразился, будто меня имел в виду: «Нет покровителей надежней, чем наши способности». В следующий раз я тебя угощу вином, которым меня снабжают, а сейчас я Саньку жду. Живу я получше, чем твой отец, хоть и не на воле. Я нужный человек. Руссо еще точнее выразился: «Из всех общественных положений самое независимое от судьбы и от людей — положение ремесленника». Я убедился в правоте этих слов. А от сумы и тюрьмы ни крестьянин, ни князь, ни король зарекаться не могут. Историей доказано.
Уже по–немецки Володька возразил:
— Но от смерти знания тебя не могут спасти. Вон как ты натренирован, чтобы самому защищаться.
— Речь идет не о смерти, а о качестве жизни. Если ты согрелся, иди домой, да скажи Саньке, чтобы не приходила, пока метель не стихнет.
Александр взял гитару и стал ее настраивать. Володька нехотя поднялся. Ему хотелось еще поговорить.
— Так я завтра приду, Александр Павлович?
— Да, — ответил тот. — Нам надо потренироваться. Работы у меня почти нет, — помолчал и добавил, — если, конечно, Саньки у меня не будет.
Санька. Из симпатичной крестьянской девчонки она превратилась в красивую бабу. Ума у нее, конечно, не прибавилось. Пословица «С кем поведешься, от того и наберешься» не про нее. Что делать? Александр Гедеминов по–своему любил Саньку и был бесконечно благодарен судьбе за то, что эта женщина послана как компенсация за отнятую свободу.
Санька прибегала к нему два раза в неделю, но зато уж страсти в мастерской бушевали до утра.
Хлопнула наружная дверь. Это Санька. Она потопала в сенях, сметая снег с валенок, зашла, положила узелок на полочку и затрещала: «Володька не велел мне идти. А что мне метель? Нет, думаю, все равно пойду. Я котлет пожарила, борщ сварила и еще пирогов напекла. А вдруг метель три дня будет?
Александр, не обращая внимания на ее болтовню, поцеловал Саньку в красную от мороза тугую щеку. Хотел помочь ей раздеться. Но она как всегда дернулась: «Я сама».
Посиневшими пальцами пыталась она расстегнуть пуговицы на своем ватнике. С трудом справилась. Александр в точности изучил каждое ее движение. Сейчас она снимет платок и верхнюю одежду, валенки, как всегда влезет не в теплые тапочки, которые он ей сшил, а в деревянные башмачки, потому что они «смешно хлопают». Пойдет к печи, откроет заслонку и станет греть озябшие руки, посиневшие от мороза и ветра ноги выше колен, где заканчиваются чулки, не доходя до панталон.
— Почему? — думает Александр, — почему она от двери не скажет тихим, нежным голосом: «Сашенька, я так замерзла, согрей меня». Он перецеловал бы ее пальчики, горячим дыханием согрел ее колени и уже не смог бы никогда покинуть ее. Но тогда это была бы не Санька, а другая женщина — женщина его мечты.