— Да. Когда я воевал в армии генерала Дончака, меня учили, чтобы я мог потом дальше учиться. За эти годы в лагере я многое усвоил. У меня в мастерской на полках книги по философии и высшей математике.
— Он еще и хвастается, что воевал в армии Дончака, — сказал сидящий за столом.
Старший по званию прервал его:
— По крайней мере не врет. Ладно, уведите. Пусть работает. Его мы отправим в Карлаг. Пользы от того, что расстреляем, не будет, мастер он на все руки.
Уже выходя, Александр услышал: «Не велено его приговаривать к расстрелу».
«Значит, свободы мне не видать. Где эти Карагандинские лагеря? И сколько же продлится в России этот бедлам?» — с тоской думал Александр.
* * *
«Гедеминов Александр Павлович, 33 года, князь. Осужден пожизненно, направляется в Карагандинские лагеря…» В деле было все: и прегрешения гражданской войны, и навыки, приобретенные в лагере, и, конечно же, особые приметы — татуировка на правой ладони, левша. «Содержать под особым надзором, опасен. Использовать только по полученным в лагере профессиям, создать условия для работы». Такова была резолюция на его личном деле.
С этим багажом Александр прибыл в Казахстан, в местечко Долинка. К своему удивлению, здесь он встретил много дворян. Ткт был и молодой граф Петр Гарабурда, с которым князь Александр вместе учился в Пажеском корпусе в Петербурге. Они встретились на разгрузке угля и успели друг другу многое рассказать по–французски. Охранник, стоявший недалеко, прислушивался, но из этой «белиберды» понять ничего не мог и утратил к ним интерес. Его задача охранять, чтобы не сбежали. Граф сообщил, что за забором, в женской зоне, много жен и дочерей дворян, например, он видел княжну Мари Володарскую. Она работает санитаркой здесь, в больнице. «Помните, князь, вы с ней танцевали на детском празднике на Рождество? А я ревновал к вам, мы были еще детьми» — сказал граф Петр. У обоих стало светло на душе от воспоминаний. Они не виделись с детских лет и теперь с интересом рассматривали друг друга. Александр Гедеминов отметил про себя, что граф Петр был всегда маленький и полный. Он таким и остался. Небольшого росточка, но теперь худой, граф очень походил на француза. Он вспомнил и его мать, маленькую француженку.
— Я здесь художник — сказал граф — Выполняю заказы начальства, рисую портреты красных вождей. Меня сюда перевели недавно. А вы, князь Александр, чем вы здесь занимаетесь?
— Даже и не знаю, как назвать то, что я тут делаю, — засмеялся Гедеминов. — Холодное оружие, ножны к нему, гравировкой занимаюсь, сапожник я еще, часовщик, столяр. У меня здесь, а еще раньше в Карельском лагере, кличка была Князь–левша. Не потому, что я могу блоху подковать, нет, я не такой умелец. Просто, если вы, граф, помните, я левша.
— Как же, помню, с вами в Пажеском корпусе на занятиях нам, правшам, было трудно. Тут же клинок из рук выбивали. Ну, я вам лучше о здешних порядках поведаю. О негласных. Здесь цвет русской интеллигенции, недострелянной в гражданскую. И что еще интереснее, в женской половине — жены расстрелянных партийных работников. И самое странное, здесь же отбывают наказание бывшие палачи и охранники. А актеров и актрис сколько! Здесь свой клуб, там они репетируют спектакли и выступают перед начальством. Для них, как и для других творческих работников, созданы все условия. Только в неволе работают. Трудно здесь бывшим партийным. Они ничего не умеют делать, на фабриках и заводах работают. А вообще–то я рад встрече. Конечно, это грустно, что мы здесь оказались… Ну что ж? Честь имею, — раскланялся граф Петр.
* * *
Прошло шесть месяцев Александр Гедеминов освоился и даже получил привилегии, как и в Карельском лагере. Ему разрешалось спать в мастерской, он мог ходить в клуб к актерам, на спектакли. Начальник намекнул ему, что он свободен до 12 ночи, пока актеры не разойдутся. Его приглашали на спектакли, он пил вино с начальством и актерами, играл на гитаре, танцевал цыганочку и целовался с актрисами. Александр Гедеминов решил жить в меру своих возможностей и предоставленной ему в неволе свободы. Он вошел в силу, из него била энергия, которая притягивала к нему женщин. Он вдруг обнаружил, что готов любить каждую актрису, и находил, что каждая хороша по–своему. Он просто называл каждую «радость моя». Обычно после полуночи актрисы снимали костюмы дам XIX века и надевали казенное. И каждый раз он слышал шепот: «Сашенька, приходите завтра в гримерную». Или: «Александр, я жду вас до спектакля в реквизиторской. Я договорилась, там никого не будет». Или: «Саша! Завтра на том же месте жду. Я люблю тебя!» «Князь, не очень благородно с вашей стороны уклоняться, если дама ищет с вами встречи!» Или: «Не связывайтесь с простолюдинками, мы же с вами дворяне».