— Ты что, сумасшедший!? Околеешь и свободы не увидишь!
— Ты тово?! Мороз сегодня 38 градусов!
— Эй, ты! Через трубу вылез? Дверь твоя снегом засыпана!
И один солдат спросил другого, стуча от холода зубами:
— Чего он здесь, а не в бараке живет?
— А кто его знает? Говорят опасный, князь какой–то, отдельно жить должен. И работа у него особая, — посиневшими губами ответил ему товарищ. И оба побежали дальше.
Александр закончил делать зарядку, взял лопату, очистил дверной проем, зашел и занялся другими процедурами. Он не знал отчего, но настроение его улучшалось с каждой минутой. На него надвигалось ощущение чего–то праздничного.
Унаследованное от отца обостренное шестое чувство говорило ему — надо ждать хорошей вести. Но аналитический ум твердил: «Ты не можешь надеяться на амнистию. А на весточку от матушки из Парижа и подавно».
Пора было идти на склад за материалами. Александр оделся и пошел, как всегда мимо больничного корпуса.
Было еще темно. Но окна больницы освещали двор. Там стоял трактор и легковая автомашина. Он подумал: «Крупное начальство через сугробы с помощью трактора добиралось сюда. Никак срочная операция кому–то понадобилась». У машины плясал на морозе водитель. Двое солдат хлопали ладонями у двери. Гедеминов хотел было уже пройти мимо, но тут вышла с ведром молодая княжна Мари, закутанная до глаз в тонкий лагерный платок. Он, приподняв шапку, слегка поклонился ей. Княжна подошла ближе, отодвинула платок и сказала:
— Князь Александр, вы хоть бы уши у шапки опустили, мороз жуткий.
Он улыбнулся ей и спросил:
— Кому это из руководства срочно понадобился наш профессор?
— Да как же, жену привез начальник управления. Профессор Тринкверт только что операцию сделал ей, кесарево сечение. И мать и ребенок живы и здоровы. Хороший мальчик. Но вы идите. У меня уже руки замерзли.
«Вот она радость! Натали мне сына родила!» — подумал Александр и, еще раз раскланявшись с княжной, поспешил на склад, с единственной мыслью увидеть вечером сына.
Возвращаясь назад в мастерскую, он всю дорогу думал, чтобы такое оставить о себе на память сыну. А когда вошел, сразу же увидел на столе кусочек казенного серебра, оставшийся у него от отделки уздечки для коня. Машинально он взвесил серебро на ладони и решил, что на медальку с копеечную монету его хватит. А уж выгравировать на медальке свой герб ему не трудно. Как всегда, когда он был увлечен работой, ему было не до еды. А из начальства в этот день никто его, слава Богу, не навещал. «Отмечают рождение сына руководства», — усмехаясь, думал Александр.
Тщательно зачистив медальку, он зажег настольную лампу, вооружился лупой и принялся за гравировку. К вечеру работа была закончена. Он проделал дырочку в медальке, прокипятил отрезок сапожной дратвы, высушил и для дезинфекции натер шнурок оставшейся серебряной пылью. И поскольку до вечера было время, он взял лупу побольше и на обратной стороне очень мелкими буквами привычно начертил решеточку, написал название города и поставил число. Простому глазу прочесть это было невозможно.
* * *
Охранник больницы ужинал обычно после семи вечера. В это–то время Александр и пришел к профессору Тринкверту. Он поздоровался с ним, тщательно помыл руки с мылом и надел халат.
Профессор смотрел на князя, не понимая зачем он так тщательно моет руки. А Александр думал: «Я дал слово чести не разглашать тайну Натали. Но я хочу увидеть своего сына…»
Профессор сам заговорил:
— Странная эта Невельская, жена главного. Ребенок нормальный, я бы сказал, замечательный. Но почему–то попросила меня еще до операции сказать мужу, что сын у него семимесячным родился. Да и не лечилась она у меня от бесплодия. Или спала днем, или читала. А вечером куда–то уходила. Начальник благодарил меня, он счастлив. Говорит, что другие жены детей ему не рожали. А я так думаю, что он глуп. Вряд ли Невельская от него родила. Вот интересно, к кому из лагерного начальства она по ночам бегала? Неужели наши дворянки до того дожили…
Стоя спиной к профессору, Александр сказал:
— Простите меня, профессор, что перебиваю Вас, у меня мало времени. Скоро вернется охранник. Принесите мне, пожалуйста, ребенка, минут на десять. Я хочу его видеть.
Профессор медленно встал из–за стола и, глядя в спину молодому князю, тихо проговорил: