Аделина подчинялась с удовольствием, но в то же время ей было стыдно перед изнеможенными женщинами и детьми, которые шли пешком. Она уговорила Степана попросить отца разрешить слабым время от времени присаживаться на подводу. Выслушав сына, отец заматерился: «Нашел кого жалеть — фашистов поганых».
Тогда Аделина сошла с подводы и пошла вместе со всеми.
Иногда Степан шел, прихрамывая, рядом с ней, хотя отец не разрешал напрягать ногу.
Однажды утром Степан с грустью в голосе сказал ей:
— Ну вот, сейчас и расстанемся. Увижу ли когда тебя еще?
— Как?! Уже? — удивилась Аделина. Она стала лихорадочно думать, как бы ей ухитриться привести себя в порядок: помыться, переодеться и переобуться. — Скажи отцу, чтобы сделал последний привал. Перед начальством в таком виде появляться нельзя. И мне принеси, пожалуйста, пару ведер воды.
Расчет Аделины оказался верным: отец Степана согласился с доводами сына. И теперь, вымывшись и надев тонкое белье, она выбрала из своих вещей лучшее платье. Легкий крепдешин охватил ее точеную фигурку, шелковый чулок ласково скользнул по ноге и сердце сжалось от тоскливой мысли: не для пыльной степи эти вещи! И новые модные туфельки, которые она вынула из сумки, должны были бы стучать каблучками по чистым тротуарам столицы, а не по грязной проселочной дороге. Внезапно из сумки что–то упало к ее ногам. Она наклонилась и с удивлением обнаружила в траве флакончик своих любимых французских духов. «Очевидно, я положила их машинально, когда в спешке собирала вещи», — догадалась она и снова с болью вспомнила о дочери. Но была еще надежда, что Бог услышал ее молитвы и не оставил ребенка.
Зашли в село. Здесь уже другие солдаты сгоняли немецкую колонну в строй. В этих краях еще не видали такой нарядной столичной девушки, от которой исходил волшебный, ни на что не похожий аромат. Солдаты обходили ее стороной, полагая, что к прибывшему этапу она не имеет никакого отношения.
— Живых много привел? — спросил отца Степана энкаведешник с петлицами майора, который оказался его знакомым еще с гражданской войны.
— Да, десятую часть. Остальные попередохли в дороге, — отвечал тот.
Старый охранник боялся, что сына уличат в связи с немкой. Для начала он велел подойти сыну. Тот стал, опершись на палку.
— Вот, немец удирал, а сын догнал его. И в драке тот колом ногу парню переломил. Немца сын застрелил, а сам пострадал. Но в госпиталь не захотел пойти. Через месяц здоров будет, не время по госпиталям отлеживаться.
— Ладно, отдыхайте. Я это отмечу в рапорте, — пообещал майор.
Степан подошел к отцу.
— Отец, сделай что–нибудь, чтобы Аделине полегче работу дали. Я так понял, их здесь оставляют в колхозе работать? Она же слабая. Отец, я люблю ее, — сказал умоляюще сын.
— Ладно, — пообещал отец и пошел к начальству. — Эту девушку надо осторожно допросить, — показал он на Аделину. — А вообще лучше не оставлять на воле. Нельзя ей верить. Она москвичка. Почему она оказалась на Кавказе накануне войны? Значит, к немцам стремилась навстречу, к своим. Знала, что война начнется. Вот сами и подумайте. А я поехал в областную комендатуру. Там мне должны новое задание дать. Степан, садись. Со мной поедешь.
— Так ее оставят здесь? — с надеждой спросил отца Степан.
— Конечно, ты же видел. Легкую работу дадут ей. Может, и врачихой оставят работать. А теперь садись в машину.
Степан вздохнул, отыскивая глазами Аделину. Машина тронулась с места по пыльной дороге. Он с тоской смотрел назад, туда, где оставалась его любовь.
* * *
Аделину посадили в легковую машину. С ней сели два солдата. Начальник НКВД с двумя петлицами что–то написал, подал бумагу одному из них и сказал:
— В управление лагеря ее. Там разберутся. Вслед ей неодобрительно смотрели люди из колонны.
Ехали с час. Аделину завели в какое–то помещение, оставили у двери. Дежурный прочитал привезенную бумагу, посмотрел на нее и занес бумагу в кабинет. Сесть ей никто не предложил. Пришли еще двое в синей форме работников НКВД и женщина. Все зашли в кабинет. Потом ввели Аделину. Два солдата стали рядом с ней. Она все еще гадала, в какую больницу определят на работу — городскую или поселковую. На нее посыпались вопросы, отрывистые, жесткие. Все трое дружно обвиняли ее в шпионаже. Один из них тряс бумагой, которую привез сопровождающий. Аделина поняла, что все оправдания бессмысленны. Им хочется, очень хочется, чтобы она оказалась шпионкой. Один из них, казалось, симпатизировал ей и подсказывал:
— Признайся. А то ведь расстреляют, не посмотрят, что молодая и красивая.