— В подвал бы ее, — сказал самый старший, — живо бы призналась. Да война идет, рабочие руки нужны… Сколько лет присудим? Двадцать пять хватит?
Аделина, как в страшном сне, слышала спор о своей судьбе. Отрывки разговора били по нервам: двадцать пять, пятнадцать, наконец тринадцать.
— Потом можно будет прибавить, — заступился за нее все тот же энкаведешник.
Секретарь–машинистка отпечатала какую–то бумагу, все трое на ней расписались, поставили печать, и Аделину, уже на другой машине, повезли в центральный лагерь Карлага Долинку.
На вопросы начальника лагеря Аделина отвечала сбивчиво. Он чувствовал — она что–то не договаривает. Это было сразу видно. Аделина же избегала упоминать о муже, его сестре и дочери, чтобы их тоже не арестовали. Только сказала: «Муж в Москве остался». Она была подавлена и плохо понимала происходящее. Срок в 13 лет — это было чудовищно.
Аделину определили на работу врачом в детские ясли.
— Откуда в зоне грудные дети?! — удивилась она вслух.
— Меньше надо спрашивать, — сказала тихо одна из нянь.
— Ваша фамилия Фонрен? — подошла к ней воспитательница детских яслей.
— Да, — ответила Аделина.
— А вот женщина, няня, которая сейчас с вами разговаривала, она ведь тоже за шпионаж здесь.
— А я не шпионка и ни с кем не разговаривала, — испугалась Аделина.
— Да не бойтесь. Я не доношу ни на кого. Я просто хочу сказать, что она жена председателя ВЦИКА, да, того самого, — кивнула воспитательница, когда Аделина удивленно подняла брови. Потому что портрет этого самого председателя она видела на обложках многих журналов. И в кинотеатре, перед показом фильма, обязательно показывали киножурнал «Новости», и этот председатель неизменно стоял рядом со Сталиным.
— Мне неудобно, я простая женщина, у меня пять классов образования, а работаю воспитательницей. А она няня. Горшки выносит. У нее высшее образование, и она три языка знает, — скороговоркой продолжала воспитательница. — Я свободная, а она заключенная. За вас я не смогу работать. Потому что вы врач. А вы ведь совсем девочка. Когда я вас увидела, подумала, что вам нет и шестнадцати. А оказалось уже — двадцать два.
И в свою очередь Аделина решила получить ответ на мучающий ее вопрос: «А дети здесь чьи?».. Воспитательница оглянулась по сторонам и быстрым шепотом проговорила:
— По ночам молодых да смазливых вызывают. Да ты ведь тоже вон какая… Глядишь, и твой ребеночек здесь будет. И потом больше его не увидишь… Вот такое горюшко…
Аделина сразу вспомнила про Эрику, и слезы навернулись на ее глаза.
— А что делать? — продолжала уже громче воспитательница. — Откажешься угодить начальству — хуже будет. Здесь особенно один баб любит. Всех перебрал. Аборты не делают. А как не родить, если оно само рождается? Старайся ему не попадаться на глаза. Мой хоть калека с гражданской, поэтому тут. А этот гад, молодой и здоровый, и не на фронте. Как начальство приедет, так он подсовывает им девочек. А ты, правда, за шпионаж сидишь здесь? Да не бойся, я никому не скажу.
— Даже мужу?
— Вот те крест. Никто не узнает.
И Аделина не выдержала. Она рассказала доброй женщине только самую малость, но уже от этого ей стало легче.
— Да как же ты ребенка потеряла? В суматохе?
— В суматохе. И муж где, тоже не знаю.
— А он тоже немецкой национальности?
— Конечно.
— Срок у тебя большой. Но ничего. Здесь все по профессии работают. Девчонку твою, наверное, найдут и в детский дом сдадут. Когда она вырастет, ты ей нужна будешь. Плохо без матери. А вот по территории зоны будешь ходить — платок на глаза натягивай и глаз не поднимай. Красивые они у тебя. Я такого цвета и не видела. Как сирень. Покажу тебе того следователя. Он среднего роста, коренастый и ноги немного выгнутые, потому как в гражданскую с лошади не слезал. И сейчас саблей все машет. А здесь за забором, в мужской зоне, срок отбывает уже двадцать лет один князь — левша, молодой еще. Ох и красивые вещи делает, говорят. И кресла из красного дерева, и всякое оружие красивое. Приезжает начальство из Москвы, но сейчас, правда, реже, а раньше так часто приезжали, заказы ему на сабли с гравировкой делать. Его в шестнадцать или двадцать посадили. А потом сюда перевели. Он в армии Дончака воевал. Адъютантом, что ли. Ну, всех, конечно, расстреляли, а мальчишка вроде как убежал. Кто–то заступился за него. Потом нашли… А может, другая история. Запутаешься здесь. Только одно нехорошо, князь этот бабник. Всех артисток перебрал. Да они сами ему на шею вешаются. А что ему, любят — и ладно. Он хорошо здесь живет. У него отдельная мастерская. Только что не на воле. Что я еще хотела сказать, — воспитательница потерла рукой лоб, — Ах да! Вот этот самый князь с саблей на лошади такое выделывает, прямо спектакль. Красивый он. Грех не полюбоваться им. Говорят, самому царю родственник был. Ну так вот, из конюшни берут лошадей и перед начальством показывают эти… турниры. Он, значит, за белых и кто–нибудь еще из заключенных — за красных. И всегда князь побеждает. Конечно, ему не разрешили бы, если бы был не нужен. А так прощают ему победу. А как раз перед самой войной приехало начальство и, конечно, все концерты им. А они выпили и кричат: «Галдиатора давай!»