— Гладиатора?! — удивилась Аделина.
— Да. Правильно, гладиатора. Но я не знаю, что это за слово. Это значит, опять нашему красавцу жизнью рисковать. Сначала на лошади, а если сшибет или поранит «красного», то пешим опять драться. Ну, победил он, как всегда. А теперь война. Нет театров. Артистки из зоны на фронт попросились. Там выступать хотят. Будут их под конвоем возить. И турниры тоже кончились. А князь сидит и работает. Оружие подарочное военным делает, для их награды. Может, даже самому Сталину. Нужный человек в зоне. Потому и дали ему пожизненно.
Получив нечаянно так много информации, Аделина задумалась: почему же все эти люди здесь сидят? Не является ли все это ошибкой в отношении их, так же, как и в ее случае? Но все было настолько запутанно, что, как ни ломай голову, все равно понять что–то было невозможно. Да еще война…
Когда мобилизовали на фронт мужчин–врачей, Аделине пришлось вместе с другими врачами и фельдшерами работать и в мужской зоне, и в женской. Но чаще выезжала под конвоем в другие лагеря констатировать смерть умерших.
В мужской зоне она познакомилась с пожилым профессором Тринквертом. Теперь ей было у кого практиковаться. Она думала: «Кончится же когда–нибудь этот кошмарный сон! Год практики после института — это слишком мало для врача–хирурга».
* * *
Маленькая Эрика проплакала весь день. Глядя на дверь, она ждала маму, но мама все не приходила. К вечеру она услышала, как замурлыкала рядом кошка. Кошка влезла в открытое окно, подошла к тазику с молоком и стала лакать. Эрика решила присоединиться, но пить, как это делала кошка, было неудобно. Тогда она стала брать ручками хлеб из тазика и есть. Так они вместе поели, и кошка улеглась с ней рядом. Эрика снова заплакала. Надвигалась ночь, становилось страшно. Она громко звала: «Мама! Мама!» Эрика устала плакать, обняла кошку и заснула.
На следующий день девочка проснулась то того, что кто–то трогал ее за ножку. Незнакомая, совсем молодая тетя молча плакала и развязывала веревку. Эрика тоже заплакала. «Я хочу к маме», — сказала она по–немецки, но тетя ответила ей по–русски:
— Я Лиза. Эрика, ты не помнишь меня? Не говори, малышка, по–немецки, не то услышат.
— Я хочу к маме, — сказала Эрика по–русски, когда Лиза взяла ее на руки.
— Давай перестанем плакать. Сейчас я тебя выкупаю, переодену, и мы поедем ко мне. А когда кончится война, мама с папой приедут к нам и заберут тебя, — успокаивала она девочку..
— А когда кончится война?
— Скоро маленькая, скоро. Давай пойдем, а то я тебя не донесу.
В автобусе Эрика сидела на коленях у Лизы, а та шептала ей на ушко: — Молчи, ничего не говори, нельзя.
Из окна автобуса был такой прекрасный вид. Эрика оглядывалась на других пассажиров и удивлялась: почему они все хмурые и не смотрят в окно.
Лиза вошла с Эрикой в подъезд большого дома, открыла ключом дверь и тут же стала искать деньги.
— Надо нам скорей с тобой в магазин. Мы накупим тебе всего, а то все раскупят, а у тебя нет ни осенних, ни зимних вещей. В Москве у вас теперь все заберут. Бедный мой брат! Что теперь с ним будет? — приговаривала Лиза, бегая по комнате.
Она снова взяла Эрику за руку и повела в магазин. Не меряя, прикладывала к Эрике вещи и покупала все подряд:
— Это на вырост, и еще это, и это. Эти ботиночки, и эти туфельки, и чулочки. Ах, куклы еще!
Продавщица удивилась:
— О, как Вы много накупили! Наверное, ваш муж начальник. Много зарабатывает? Где он сейчас?
— Военный мой муж, — отвечала Лиза, — он на фронте.
— Ох, как там тяжело сейчас. Отступают наши. У меня тоже и муж, и брат на фронте. Проклятые немцы!
Лиза замолчала. Она сложила покупки, и они пошли домой. В почтовом ящике что–то белело. Лиза кинулась к ящику — там оказалось казенное письмо. Ее обязывали срочно явиться в НКВД. Она побледнела: «Дознались, что я немка. У меня же фамилия русская, ах, да! По имени, — говорила она вслух — или соседи донесли уже».