Проводив охранника и девушку взглядом, Гедеминов зашел к начальнику и подошел к столу. Там лежало открытое личное дело новенькой. Острый глаз его уловил строчки: «Фонрен Аделина… 22 года… Профессия врач… проживает в Москве». Начальник закрыл бумаги, но Александр Гедеминов уже узнал все, что нужно.
Действительно, ему сделали новый заказ — шашку в ножнах с серебряной инкрустацией. «Сам понимаешь, война, другого материала нет. Ты уж, Гедеминов, постарайся», — сказал начальник и отпустил левшу.
Александр Гедеминов еще раз посмотрел в ту сторону, куда увели девушку. «Вот это день рождения!» — подумал он радостно. Он был в самом расцвете сил. У него появилось острое желание взять под защиту это хрупкое создание. Здесь, в лагере, пользуясь своим особым положением и расположением к нему руководства, он дал себе слово жить с этой минуты для этой юной и прекрасной женщины, облегчить ее страдания. Князь Александр Павлович Гедеминов влюбился. И назвал ее про себя «Адель». Он произнес вслух ее имя, и ему показалось, что оно плывет в воздухе.
И еще одна неожиданная встреча. Прошло двадцать лет, как он расстался с Эдуардом и вдруг столкнулся с ним в лагере. Тот же рыжий кошачий взгляд — Гедеминов ни с чем не мог его спутать. Эдуард подошел к нему и тихо сказал по–немецки:
— Мы, кажется, опять встретились, князь Александр. Я здесь как немец.
— Эдуард, можно тебя, как прежде, на «ты» называть? Вот каким ты стал мужчиной! — удивился князь.
Эдуард был удивлен не меньше. Он оглянулся по сторонам и шепотом сказал:
— Не могу говорить по–немецки. Меня сразу задушат… Вы, князь, не волнуйтесь. Считайте меня по–прежнему своим верным слугой. Я тогда надежно спрятал наши драгоценности, которые мы в ювелирном взяли. Только, боюсь, при советской власти они будут не нужны… Ну, может быть, позже. Я так искал вас! Меня здесь в театр определили, вы тоже могли бы к нам. Я же в цирке работал. Помните, мы с вами в детстве выделывали номера с ножами и саблями. Наш цирк направлялся в Киев, а тут — война. Ну, меня как немца и задержали. А вы? Что вы делаете здесь? Вы давно здесь? С тех пор, как вас в Москве задержали?
— Ах, это долгая история. Зайди в больницу, в корпус для заключенных, к профессору Тринкверту от моего имени. Сошлешься на мигрень. Что–то вроде пароля. Не вздумай по своему веселому нраву завести знакомство вне нашего круга.
— Но я не дворянин, вы же знаете.
— Мне достаточно знать, что ты не большевик. Надеюсь, жизнь не изменила тебя в худшую сторону? Уходи. Тебе нельзя здесь стоять. Иди к себе в клуб, репетируй. Я тебя там найду, — сказал Эдуарду Александр Гедеминов. Он действительно обрадоваля встрече с товарищем детских лет. Разговор о драгоценностях его не волновал. Мысли его занимало другое сокровище по имени Адель.
* * *
Еще в начале войны граф Петр стал уговаривать князя Александра записаться в добровольцы в штрафную роту, чтобы сбежать.
— Нет, — отвечал он, — воевать за эту власть не желаю. Немцы как придут, так и уйдут. Кто только не приходил в Россию. И поляки, и шведы, и монголы, и французы. Все рано или поздно уходили. Если же победит эта власть, Россия окончательно погибнет. Но вас, граф, я не отговариваю. Приходите попрощаться перед отправкой. А мне есть кого здесь защищать.
Гедеминов узнал от профессора, что Адель работает в больнице и ею заинтересовался Попов. Он думал: «Территория большая. Выслежу — и покончу с этой скотиной». Но Попову теперь постоянно подавали машину, и он куда–то уезжал.
Наконец проводили на фронт добровольцев. Попов поехал с ними. Перед строем он сказал речь, что с убитых будет снят позор, а с раненых судимость. Весь в ремнях, в новой форме, он посадил на грузовик новобранцев и уехал. Уехал и граф Петр.
— Слава Богу, — перекрестился Александр Гедеминов. — Уберег ты меня, Боже, от греха, но лучше этому мерзавцу Попову сюда не возвращаться. Если он собрался второй раз мне дорогу перейти, то этим он подпишет себе смертный приговор.
Штрафники уехали, но и в тылу стало как на фронте. Уже зимой 41‑го года всех мужчин, и Александра Гедеминова в том числе, отправили на строительство новых шахт.
* * *
Жизнь в общем завшивленном бараке поначалу угнетала брезгливого князя, но он взял себя в руки, стал обливаться ледяной водой и занялся своими тренировками. И тут как нельзя кстати оказались уроки медитации, которые ему когда–то давал тибетский монах. Без этого он бы не выжил.
Глядя на то, как он сидит в шахте на куче угля, скрестив ноги с отрешенным лицом, заключенные сперва принимали его за сумасшедшего и сторонились. Но после того, как планы стали все увеличиваться, а хлебные пайки — уменьшаться, люди стали валиться с ног, и только один князь по–прежнему держался, на него теперь смотрели по–другому — с уважением, как на человека несгибаемой воли.