Все чаще слабые оставались в шахте умирать. Тащить их до подъемной клети ни у кого не хватало сил. Один только Гедеминов не оставлял людей из своей бригады. Все знали, что если, обессиленный, выберешься «на гора», то утром тебя снова отправят в шахту под страхом расстрела за саботаж. Но если ты не поднимешься, то тебя спишут как мертвого. И если уже после этого кто–нибудь тебя вынесет из шахты, то оставят работать на поверхности. Гедеминов этим пользовался: он кусочек своего пайка отдавал обреченному и говорил:
— Если ты мужчина — выдержишь двое суток, потом я тебя вынесу. А не хочешь жить — как знаешь.
И действительно, через два дня заносил умирающего в клеть. А наверху санитары отвозили того в больницу.
Скоро о Гедеминове знали уже все шахтеры и завидовали тем, кто работает в его бригаде. И в столовой заключенные, как ни были голодны, как бы случайно, группировались так, чтобы пропустить князя вперед, молча наблюдая за тем, как он аккуратно съедает свой паек и украдкой прячет в карман остатки хлеба. Как–то за своей спиной Гедеминов услышал: «А что же нам голову морочили и в школе, и в институте, что князья плохие люди?».
Сам же Гедеминов ждал, что его вот–вот отзовут. Просто не могут не отозвать. Но, падая вечером от усталости, он молился про себя, чтобы Господь сохранил в живых его Адель. И Господь, кажется, услышал его молитвы — пришел конец каторге. Его вызвали в управление лагерем. Хлеб, который он копил в течении трех дней, он раздал молодым ребятам и посоветовал:
— Проситесь на фронт, в штрафную роту. Там, может, и выживите. Ну, прощайте.
— Прощайте, князь, — с грустью говорили заключенные, в основном ребята–студенты, получившие до войны сроки за «разговоры на вольную тему».
Гедеминов шел на склад за необходимым материалом мимо больничного корпуса, поглядывая на окна. «Жива ли голубка моя?» — думал он в тревоге.
Окно в кабинете профессора было открыто. И там мелькнула ее фигурка. Он еще постоял и снова увидел ее. Сердце гулко забилось: «Жива!» Теперь уже и она обратила внимание на него. Он сдержанно поклонился ей и пошел своей дорогой. Но ему хотелось петь от счастья. Гедеминов не имел права сказать ей о своей любви. Ему было достаточно увидеть ее. Но в эту ночь он не смог заснуть. Он любил ее и хотел быть с ней.
***
Как–то в мастерскую к нему зашел Эдуард, похудевший, но довольный встречей. Он сказал:
— Князь, скоро приедет с инспекцией большое руководство из Москвы. Мы готовим в цирке представление. Я знал, что вы вернулись с шахтных работ, и без вашего согласия предложил представление с саблями на лошадях с моим и вашим участием. Мое предложение им понравилось. Уже делают трибуну и расчищают участок. Мы должны показать свое искусство и понравиться. На фронте вроде перевес, большевики радуются.
— Надо выковать кольчуги и шлемы, — предложил Гедеминов. Лицо его осветилось улыбкой. — Мне есть кому посвятить турнир.
— Вы влюблены, князь! — догадался Эдуард.
Но вместо ответа Гедеминов предложил:
— Мы не будем играть в белых и красных. Мы покажем рыцарский турнир с щитами и прочими доспехами времен Александра Невского. Начальству угодим и сами получим удовольствие.
— А больше всего угодим Ей? — не то спросил, не то уточнил Эдуард. — Понятно. Значит, мне быть немецким рыцарем, я не обижаюсь. Представление есть представление. А где взять кузнеца, чтобы выковал кольчуги? — И сам себе ответил: — Кажется, я знаю, — тут есть немец лет под девяносто. Крепкий, здоровый старик, в соседнем хозяйстве работает. На поселении он там. Если еще жив и в силе.
— Хоть бы жив был. А мы под его руководством все сами сделаем, я тоже теперь кузнец.
Старика нашли и привезли в лагерь. Это был немецкий колонист Иоганн Гебертсбайер.
— Отец, ты откуда родом? — спросил его по–немецки Эдуард.
Кузнец удивленно посмотрел на него и ответил:
— Из Дармштадта, Таврический край это. Тот, что Потемкин завоевал. Екатерина нас там поселила. Колонии наши там были.
— О! Ты, отец, хорошо историю знаешь! — удивился Эдуард.
— Историю своей семьи только собаки да большевики не знают, — ответил старик и подозрительно покосился на Гедеминова.
— Надеюсь, твой товарищ не понимает немецкой речи. Мне смерть не страшна, а тебе жить и жить еще.
— Нет, он понимает. Это князь Гедеминов, Александр Павлович.