— Лиза холодная и молчит, — пожаловалась им напуганная Эрика.
Женщины посмотрели друг на друга и пошли в комнату к Лизе. Одна из них наклонилась к ней и сказала: «Да она давно умерла, еще вечером».
— Она встанет? — с надеждой спросила Эрика.
Вместо ответа одна из женщин погладила ее по голове и печально, ни к кому не обращаясь, сказала:
— Мы умрем, а тогда и их очередь наступит, если война не закончится, — и, вздохнув, добавила: — Надо пойти, начальству сказать.
Эрика в ужасе выбежала на улицу. Ей так хотелось к Лизе! Но то, что лежало на полу в комнате, было чем–то чужим и страшным. А по небу плыли белые облака. Лиза когда–то говорила про умерших, что они уходят на небо. «Теперь и она будет жить на облачке», — подумала Эрика.
Как унесли и похоронили Лизу, Эрика не видела. Вечером одна из женщин сказала ей:
— Спи между нами, тебе теплей будет. А утром поищи себе работу. Лиза говорила, что тебе скоро пять лет. Можешь зерно молоть. У казахов есть маленькие каменные жернова. Тогда дадут тебе отрубей поесть.
Другая посмотрела на девочку, хрупкую, как вьюнок, и сказала:
— Не выживет. Чего ей молоть такими слабыми ручками? Да и другие дети, постарше, занимают очередь на эту работу. Вот если только шерсть перебирать. Казахи добрые. Ребенку, может, и покушать дадут. Слышишь, иди к ним работать. Прямо с утра. Мы тебя разбудим. Ох! Уже два года война длится, и конца ей не видно. Хоть бы детей взяли в приют.
— Зачем им немецкие дети? — сонно откликнулась первая женщина. Эрика прижалась к ее спине и заснула. Утром ее разбудили. Она надела платье и вышла за порог. Одна из женщин показала ей, куда идти. И девочка пошла в ту сторону, думая о том, как попросит работу. По–немецки нельзя, русский язык Эрика забыла, а по–казахски говорить еще не умела. Ее ножки просто шли вперед по холодной мокрой утренней траве, в ту сторону, куда указала ей женщина.
* * *
Южная Сибирь — это все равно Сибирь, а может даже хуже, зима начинается уже в октябре. Здесь ветры не встречают нигде препятствий. А зима 44‑го года, казалось, намеревалась убить все живое. Голодная, в коротком пальтишке, в дырявой курточке, Эрика должна была пройти пятьдесят метров до ближайших землянок. Там было тепло: печи топили сухими коровьими лепешками. Хоть один раз в день, но поесть ей за работу давали. Но сегодня буран понес ее в степь. Она с ужасом понимала, что там волки, которые только и ждут ее, чтобы съесть. Девочка упала на землю, пытаясь хоть за что–то уцепиться замерзшими ручками, нащупала камень и подумала: «Если я понесу его, то стану тяжелее, и буран не унесет меня». Камень был тяжелый. Девочка отсчитала пять шагов и останавливалась. Шла долго. Дойдя до первой землянки, оставила камень у порога и вошла. Ее никто не приглашал, но и не прогонял. Она села рядом со старухой и стала теребить шерсть. Замерзшие руки не слушались, но постепенно пальцы согревались. В обед все сели пить чай со сливками. Вкусно пахли баурсаки — пышные подушечки из муки и масла. Эрике тоже дали поесть. Она знала, что кроме того, что она сейчас здесь получила, сегодня уже ничего не будет. И завтра сюда приходить нельзя. Нужно в другой дом идти. Хозяева говорили о войне, о фашистах. Эрика уже понимала их, но сейчас она думала, как пойдет домой. Когда она днем вышла, держась за стенки землянки, камня у дверей не было. И она решила переждать буран, переночевав с овцами в кошаре. Кошару охранял от волков старик–казах с ружьем. Эрика решила пойти туда раньше, пока кошару не закрыли на ночь. Она пробралась в угол, села было между баранами, когда в темноте раздался возмущенный детский голос: «Смотреть надо, куда садишься!». Эрика вскочила на ноги. После ослепительного снега она ничего не могла разглядеть. «Кто здесь?» — спросила она неожиданно по–немецки.
— Ну я, Вольдя, — тоже по–немецки ответил голос и добавил: — Прячься. Я нарочно раньше пришел, кушать хочу.
Вольдя тоже осиротел, и ему, как и Эрике, шел шестой год. Он жил тем, что крал еду у местных жителей: ему не давали никакой работы.
— А здесь только сено и козы, еды никакой нет, — удивленно сказала Эрика.
— Ага, а под животом у коз молоко. Правда все меньше. Скоро они не будут доиться. У меня с собой чашечка. Я надою и попью. Я тут давно ночую. А ты чего пришла?
— Мне холодно, и я легкая, меня ветер уносит в степь, — пожаловалась ему Эрика.
— Тихо. Кто–то идет, — прошептал Вольдя.
Она услышала хруст снега, двери открылись. Кто–то в клубах пара затолкал в кошару двух баранов. Дверь закрыли на замок.
— Все. Теперь до утра не придут. Здесь уже всех подоили. Давай будем толкать козу к стогу сена. Только щупай, чтобы было вымя. Все равно немного от каждой надоим, — сказал ей Вольдя.