Толкать коз было нелегко. Зато Эрика согрелась. Потом она услышала, как в железную чашечку затринкала струя.
— Ты вчера кушала? — тихо спросил Вольдя.
— Не знаю, не помню.
— А сегодня?
— Кушала, но не докушала. Я все время голодная.
— Тогда я сейчас попью молока, а потом ты.
Скоро Вольдя протянул и ей чашечку теплой жидкости. Изрядно уставшие, дети зарылись в стог сена и прижались друг к другу. Вольдя сказал: — Как закричит петух под утро, надо снова доить. Тогда много молока будет. Попьем и спрячемся поглубже в сено. Утром придут женщины доить, ты потихоньку выйдешь и зайдешь, как будто помогать хочешь. Тебе разрешат, ты девочка. Вот в эту чашечку надоишь и мне поставишь. Хорошо, что ты пришла сюда, — зевая говорил Вольдя.
Дети заснули до утра. Петуха они не услышали. Вольдя растолкал Эрику:
— Тихо, — сказал он. — Пришли на дойку с фонарями. Прокрадись к двери. Там ведро стоит пустое. Возьми его и понеси той тетке. Скажи, что тоже будешь доить. Не вздумай по–немецки, только по–казахски говори.
Эрика сделала все, как сказал Вольдя. Женщина удивилась и спросила:
— А когда ты пришла? Я тебя не видела. А доить ты умеешь?
Тетка показала Эрике как это делается, посмотрела на ее ручки и сказала:
— Как такими тонкими пальчиками работать? Я тебе дам молока, только ты никому не говори, — и, вздохнув, добавила: — Сколько маленьких голодных сирот!
Проходила зима, и быстро таял стог сена. Скоро Вольде и прятаться уже было негде. Дети так привыкли друг к другу, что делились каждой крошкой хлеба. Вольдя попросил Эрику сказать дояркам, что он может пасти скот. Но бригадир–казах ответил:
— Какой пасти? Его еще надо охранять. Собак приведут.
Вольдя расстроился. Эрика утешала его:
— Ничего. А ты все равно ходи и паси. Собаки привыкнут. А когда им дадут кушать, ты с ними поешь.
— Ага. Отберешь у них. Загрызут, — грустно сказал Вольдя.
Теперь он ходил ночевать в дом, где жила Эрика. Он принес свежей соломы, и они спали у печки, которую женщины протапливали только тогда, когда нагревали кипяток. Коровьи лепешки закончились и больше топить было нечем.
Наступил март. То там, то сям среди почерневшего снега появлялись сухие полянки. Ребятишки собирались вместе. Мальчишки играли в бараньи кости. Вольдя был тоже с ними. Эрика стояла рядом и наблюдала за игрой.
Солнце пригревало вовсю. Жить стало веселей. Каждый корешок, каждая луковичка в земле были съедобны. А на холмах уже росли маленькие мягкие растения, прозванные заячьей капустой. Казахские ребятишки с удивлением засматривались на то, как немецкие дети отправляли в рот разнообразные корешки. Вольдя однажды сказал:
— Все! Ягнята родились. Теперь молока будет много. Женщины будут делать аремшик и курт. Потом все это будет на крыше сушиться, как прошлым летом. Помнишь? Ох и вкуснятина! Я тебе буду приносить.
— Побьют тебя, красть грех, — испуганно сказала Эрика.
— А чего же кушать тогда? — спросил Вольдя.
Но через некоторое время детям дали работу. За это полагалась маленькая чайная чашечка кислого молока. Эрика в паре с Вольдей ходила на летнее пастбище за молоком. Бидоны закрывались так крепко, что их нельзя было открыть. Дорога вела далеко–далеко, казалось, прямо в небо. Степь жила своей жизнью: букашки, бабочки, птицы, змейки, суслики. И дети кружились, закрыв глаза, потом падали на землю, и земной шар качал их.
Весть о конце войны пришла и в глухую казахскую степь. Немецких сирот определяли в особые детские приюты, где содержались дети родителей, отбывающих наказание в лагерях. И маленькая Эрика, которая радовалась весне и солнцу, вдруг оказалась за высоким забором. Вместо степи, оврагов и холмов, вместо дороги, ведущей далеко–далеко, вместо всего живого перед ней положили какие–то тряпочки и спресованный из опилок огрызок куклы. Эрика к ней не притронулась. Она целыми днями стояла у окна. А когда детей выпускали на короткое время во двор, находила щелку в заборе и смотрела на улицу. Но там была только свалка мусора, на которой росли желтые цветочки.
* * *
Война прошла, но амнистии в лагере так и не было. Все напряженно ждали смерти Сталина, а он, казалось, как Кащей Бессмертный, не умрет никогда. Гедеминов только в этом случае мог рассчитывать на свободу.
В лагерь доставили военнопленных. Среди них был и граф Петр. Он лежал в клинике для заключенных. Это сообщение принесла Гедеминову из больницы княжна Мари Володарская. Он тут же взял продуктов из своих запасов, вина, шоколада и пошел навестить графа. Тот был неузнаваем, кожа да кости.