— Здравствуйте, князь, — вяло поздоровался граф Петр. — Пришли посмотреть на то, что от меня осталось? Меня больше нет. Сколько мы не виделись?
— Четыре года, граф. Здравствуйте! Ну, во–первых, я рад уже тому, что вы живы. А во–вторых, выпьем за встречу. А потом уж поговорим. Я поесть вам принес.
— Вы принесли вино? Это замечательно, спина горит. Надо вином обработать. — Граф лег лицом вниз, и Гедеминов увидел, что рубашка прилипла на спине, где гноилась рана ввиде кровавой звезды.
— Да что же это такое?! Откуда это? — поражен был всегда невозмутимый князь.
— Это в НКВД. Попов обработал, — перешел на французский граф. — Сам допрашивал меня в подвале. Я признался, что завербован немецкой разведкой. Я дал подписку о неразглашении того, что со мной было. Но вам, князь Александр, я сейчас все расскажу.
История графа Петра была следующей.
После того как он записался в штрафную роту, у него в голове была одна мысль: «При первой же возможности присоединиться к Русской освободительной армии». Оставаясь в неволе почти двадцать лет, граф понятия не имел, что творится в мире. И немцев во Второй мировой воспринимал как освободителей типа Антанты. Потому он и записался в штрафную роту.
В плен он попал с ранением левой руки. Потерял сознание из–за большой потери крови и очнулся в немецком госпитале. Рану зашили. Через некоторое время его вызвали к начальнику госпиталя на комиссию. Рядом с врачом сидел офицер. Граф Петр с интересом разглядывал его форму. Офицер тоже смотрел на странного русского солдата, в глазах которого не видел страха и обреченности. На рядового он не был похож, хотя острижен наголо.
— Кто вы? — спросил офицер. Граф Петр ответил:
— Я поручик царской армии, граф Петр Гарабурда.
— О! — обрадовался офицер. — А я граф фон Роон.
Они разговорились. Граф Петр рассказал о себе.
— Я отправлю вас во французскую зону как француза, оказавшегося в начале войны на территории России. Больше я ничего для вас, к сожалению, сделать не могу. Прощайте.
Обещание свое он выполнил.
— Это было в 1944‑м, — продолжал граф Петр свой рассказ. — Мы организовали побег, и я сражался во французском Сопротивлении. В то время я уже смирился с Советской властью. Думал, Родина есть Родина. Власти приходят и уходят, а родная земля остается. Когда кончилась война, я со свидетельскими показаниями об участии в Сопротивлении, награжденный французскими наградами оказался в советской комендатуре в Берлине. Нас было много. Некоторые из нас воевали с фашистами в Италии. С нами хорошо обращались, и мы думали: «Страна стала другой».
Через восемь месяцев мы приплыли в Одессу. Нас встречали множество людей. Живой коридор цветов, по которому мы шли к большому зданию, заставил нас растрогаться до слез: «Родина любит нас». Но в здании были две двери. Одни, в которые мы входили, и другие, «черный ход», откуда нас выводили как предателей Родины и шпионов. Заседавшая там же «тройка» определила мне 13 лет лагерей. Любят они это число. Но и это было не все. Меня, как шпиона, допрашивал палач НКВД, наш Попов, а после допросов, под занавес выжег мне звезду на спине. Чтобы я до конца жизни сожалел о содеянном и помнил о советском строе.
Гедеминов медленно сказал:
— Вот что, граф, вы пока пейте и ешьте. Вернусь с профессором. Вы его помните. Он еще жив и по–прежнему не свободен. Это чепуха — ваша рана. Только физическая боль. Вам нужно другое. Вернетесь к творчеству, и все душевные раны зарубцуются. Кстати, за мной пришла княжна Мари. Красивая женщина. Я знаю, она к вам неравнодушна. Может, от этого сообщения вам легче станет? Если можете сесть, сядьте, и давайте выпьем вина. Начальство меня любит. Вина они пьют из подвалов, столетние вина. Ваше здоровье, граф. А с Поповым и у меня свои счеты. Придет время — расквитаюсь и за вас. Куда он от меня денется?!
Произвол судьбы
Аделина тоже верила, что после войны ее освободят и она наконец найдет дочь и мужа. Однажды профессор получил весточку. Писал его племянник, который был до войны работником музея, а теперь рубил уголь вместе с другими немцами на шахтах Караганды. Профессор сказал Аделине: «Здесь он упоминает о каком–то Фонрене, Фридрихе. Это случайно не ваш муж? Этот Фридрих Фонрен работал в Московском Политехническом институте. Перечисляются еще немецкие фамилии…».
Аделина побледнела и еле устояла на ногах. Радость и страх сковали ее одновременно. «Жив! Но что я скажу ему про Эрику?» — мелькнуло в голове. Она написала мужу всю правду. После этого переписка, хоть и редкая, но завязалась Они поддерживали друг друга в письмах, надеясь на лучшее. Однако амнистия не коснулась заключенных немецкой национальности.