Профессор предположил:
— Вернее всего, искать их надо на Урале, в Сибири, Казахстане или на Алтае. Туда немцев выселяли. Ищи их сразу по двум фамилиям: по своей и по русской, которую носила золовка.
И Аделина мечтала, как в первую годовщину Победы ее обязательно амнистируют и она отыщет Эрику.
***
Был хмурый осенний день, с утра зарядил мелкий противный дождь. Аделина пришла на работу, увидела, что старый профессор чем–то очень расстроен.
— Что–нибудь случилось? — С тревогой в голосе спросила она.
Старый профессор подошел к Аделине, прижал ее к себе и с болью сказал:
— Крепитесь, милая. У меня для вас печальное известие, ваш муж умер. Простите, что я сообщаю вам эту горестную весть. Вот письмо от племянника.
Аделина побледнела, и ноги у нее подкосились. Профессор вовремя подхватил ее. Эта простая человеческая ласка, не виданная уже пять лет, вызвала у нее такую бурю слез, что с ней сделалась истерика. Профессор насильно влил ей в рот валерьянку, но она не могла успокоиться. И тогда на свой риск он дал ей дозу снотворного. Спать на работе заключенным не полагалось. Но он положил Аделину на больничную кровать, а когда пришел проверяющий, просто сказал: «Доктор без памяти. Муж у нее умер».
Проверяющий подошел к спящей и ударил ее по щеке. Голова мотнулась, но Аделина не могла проснуться.
— Если не отойдет, составишь акт и в морг мне на подпись дашь. Узнаю, кто письма заключенным передает — накажу, — сказал проверяющий и ушел.
После этого всякая переписка прекратилась.
Уже вечером, разбитая и опустошенная, Аделина возвращалась в барак. Кто–то встал на ее пути. Она равнодушно подняла голову. Это был князь Гедеминов.
— Примите мои искренние соболезнования и дай вам Бог силы, — сказал он ей тихо.
— Спасибо, — хотела сказать Аделина, но язык не повиновался ей, и она лишь молча кивнула.
Говорят, горе не уходит никуда. Просто с ним свыкаешься, или оно отодвигается на задний план, уступая место новому. После санаторного лечения, прихрамывая, вернулся свежий, сытый и веселый Попов. Аделина впала в панику:
— Что же мне теперь делать? — спросила она профессора.
Тот успокоил ее:
— Подождите, не волнуйтесь. Я пойду к начальнику. Коль он у меня лечится, то и помочь должен. Вопрос только в том, что нам веры нет. Мы немцы — враги народа. А Попов — фронтовик, герой войны. Но не отчаивайтесь. У вас здесь защитник кроме меня есть. Я ему скажу.
Профессор ушел, но вскоре вернулся мрачнее прежнего. Начальника перевели на повышение. А новый, как и Попов, руководил штрафными ротами. Теперь Попову море по колено. Ничем его не возьмешь. И профессор сказал Аделине:
— Не знаю, чем вам помочь. Вот ведь когда красота не в радость. Ах, если бы князь помог! Но он сам заключенный. Там навезли девчонок с бывших оккупированных территорий. Им инкриминируют связь с фашистами. Одну при мне допрашивали. Разбитная девица! Говорит следователю в глаза: «Да мне двенадцать лет было, когда вы драпали с территории Украины. И что? И меня, и всех моих подруг вы изнасиловали, чтобы немцам не достались. А что немцы — не мужчины? Нам политика не нужна. Это вы воюете. Где ты видел армии женщин, которые войной идут друг на друга? Не видел? И не увидишь. Только мне было наплевать, немец он или нет. Голый он со мной спал, без погон. Ласковый был, культурный. Не то, что тот вонючий и грязный солдат, который меня ребенком изнасиловал. Немец и консервы, и шоколад приносил. Да наша семья без него не выжила б! Вот и суди меня, следователь. А может, любовь закрутим? Только вымойся сначала. Я к культуре привыкла».
Аделина внимательно слушала профессора, пытаясь извлечь из его слова хоть какую–то пользу для себя. А профессор продолжал:
— Другая, совсем еще ребенок, лет шестнадцати, рассказывала: «Мамка уже все свезла на рынок. Все на хлеб меняла. Офицер у нас на квартире жил — молодой, лет двадцати двух. Уходит он на службу рано и приходит поздно. А в доме все меньше и меньше вещей, пока уже ничего не осталось. Мамка говорит: «Делать нечего, надо жить. Поменяю швейную машинку на хлеб». Мы ее уже на санки поставили, чтобы везти на рынок, а тут вдруг наш постоялец пришел в обед домой. За какими–то бумагами. Увидел он машинку на санях, схватил ее и в дом несет. Только повторяет: «Зингер! Зингер! Их бин Зингер!» Оказалось это его фамильная машинка, зингеровская. Она нам еще от бабушки досталась. Мама ему показывает: мол, кушать нечего — и выносит машинку на улицу. Он у нее опять забирает и в свою комнату заносит. А потом ушел на службу и вернулся с целым портфелем продуктов. Вынес нам машинку и показывает матери на нас, девчонок, мол, шей им платья. Мне уже четырнадцать исполнилось. Он мне и раньше нравился. Но все думала: немец же. А теперь посмотрела и вижу: он красивый! Целый год он кормил нас. Не сразу, но я потянулась к нему. Смотрел он на меня ласково. А когда поцеловались первый раз, я опьянела от счастья. Любила я его, а вы его убили», — и девчонка разревелась. Ну, как ее успокаивали, понятно: «Нас теперь любить будешь».