— Какой кошмар! — отозвалась Аделина.
— Да, — продолжал профессор, — Там много таких юных. Скоро рожать начнут, а дальше — кто знает. Так что, дорогая вы моя, им сейчас не до вас. Что касается вашей дочери — думаю, она найдется.
— Да, но письма теперь не пропускают, — чуть не плача сказала Аделина.
Профессор продолжал:
— Вы же видите, лагерное руководство все время меняется, и этого «цензора» уберут. Война закончилась. Наступают другие времена… — и, желая подать Аделине хоть какую–то надежду, добавил: — Надо верить. Вы не в самом худшем положении. На территории Украины немцы были три года. Конечно, и детей родилось много. Так вот, после освобождения женщин этих в Сибирь, в лагеря угнали, а детей их — в детские дома, под чужими именами. Вот так–то. И у всех палачей ведь нормальные человеческие лица…
Профессор замолчал. Аделина тоже молчала.
* * *
Прошла зима и снова наступила весна. Писем Аделине так и не было. Казалось, что и Попов забыл о ней. Но как только она успокоилась, за ней пришел конвоир и повел ее в кабинет к Попову. Тот сидел пьяный, перед ним лежало ее личное дело. Он ткнул пальцем в бумаги.
— Вот здесь все на тебя, Фонрен. И переписка, и что говоришь, и с кем — все здесь. Муж, значит, в прошлом году умер. Ну, одним немцем меньше стало. Дочку ищешь. Хорошо, я тебе помогу. Хочешь найти дочь? Учти, все в моей власти. Я тебя не забыл. Вот наметил тебя… Я настырный. Садись и пей. А я уже много выпил. Голова у меня болит. Садись, садись! Или мне самому тебя посадить? Ах, я забыл, ты давно сидишь, с начала войны, — рассмеялся он собственной шутке.
Аделина обреченно села на стул.
— Ты думаешь, я дурак, и все так думают. А почему? Да потому, что один гад меня на фронте прикладом огрел по голове. А я его тут же пристрелил. Нельзя мне пить. Болит голова и не помню, что делаю. Из санатория вот быстро выписали. Говорят, я там кого–то… А я ничего не помню. Может, даже убил… А что мне будет за это? Я участник двух войн, нервный, а гадов много.
Попов налил себе снова, и Аделина спокойно, как врач больному, сказала:
— Вам нужно поспать — вы выпили лишнее.
Он хрипло рассмеялся:
— Иди ко мне. Я мужчина хоть куда. Вместе и поспим, здесь на диване. Можешь здесь любую бабу спросить. Все довольны. Хочешь знать, сколько у меня их было? На фронте счет потерял. А здесь помню. Я давно тебя хочу.
Попов сильно шатаясь, подошел к двери, с трудом запер ее и ключ положил в карман.
— Сейчас будем траур по твоему мужу отмечать. Садись, пей! — придвинул он ей стакан водки.
Аделина лихорадочно искала выход и решила: «Пусть пьет».
— Сначала сами выпейте, а мне водой надо запить с непривычки, — сказала она, надеясь, что после этого стакана водки он уже свалится. — Налейте себе полный и мне тоже, — сделала она вид, что согласилась.
Аделина встала, наполнила стакан водой, поставила его на стол, подождала, когда Попов выпьет и переставила стаканы. Потом выпила воду. Глотнув водки из другого стакана совершенно естественно закашлялась.
— Ты что, не пьешь, не воруешь спирт в клинике? — спросил Попов заплетающимся языком. — Ну, давай, иди ко мне, пока еще себя помню, — схватил он за руку Аделину. Но рука тут же ослабла. Попов что–то еще бормотал, потом голова его упала на стол и через минуту он захрапел. Тогда она вытащила у него из кармана ключ и, едва дыша от страха, пошла открывать дверь кабинета. Повернула ключ, быстро села на место. Посидела немного, потом смело подошла к двери и позвала охранника: — Идите сюда! Вашему начальнику нужна помощь. Видите, он фронтовик и у него контузия. Его нужно положить на диван, он и отойдет.
Не имела Аделина право говорить, что начальник пьян. Охранник посмотрел на Попова и крикнул ей: