— По–русски говорить мы вообще не будем, только при Эдуарде — по–немецки, коль он французского не знает. И так как Советское государство поставило нас вне закона, будем жить нашей маленькой колонией, не поддаваясь на провокации, но помня о враждебном окружении.
Граф Петр, тоже изрядно опьяневший, шутя предложил:
— Князь, будьте нашей армией и министром обороны.
— Согласен, — засмеялся Гедеминов.
— Тогда, — сказала Адель, — я буду министром здравоохранения. Мне тоже в нашем маленьком «государстве» портфель полагается.
— Князь Александр, а сколько часов работают дворники? — спросила княжна Мари.
— Часа два, три. Остальное время они свободны.
— Тогда я беру портфель министра образования. На мне будет воспитание поколения юных дворян, — посмотрела Мари на сына Гедеминовых, который дремал, прижавшись к боку матери.
— Значит, один я не у дел, — шутя обиделся граф Петр.
На что Гедеминов сказал ему с иронией:
— Вам поручается пропаганда — самый важный участок работы. Вы, граф, будете освещать нашу деятельность. Например, находите меня за работой на фабрике, рисуете в фартуке, с молотком в руке и подписываете: «Заботливый министр обороны, князь Гедеминов сам подбивает подметки на сапоги солдатам». Затем пишите портрет министра здравоохранения княгини Адели за работой на фабрике и подписываете: «Министр здравоохранения самолично протирает тряпочкой обувь, чтобы на ней не осталось микробов». Ну, а княжну Мари — с метлой в руках: «Княжна в борьбе за чистоту и порядок». Когда–нибудь ваши рисунки не будут иметь цены.
— Да, — подтвердил, вздохнув граф, — особенно те, что я рисовал в зоне. Я прихватил несколько с собой.
Мужчины налили себе еще вина, а Адель повела сонного Альберта в его комнату спать.
— Княжна, — обратился Гедеминов к Мари, — у нас в бараке живет Надя, положительная, работящая женщина. Приглядитесь к ней. Пусть она у вас и у нас уборку делает и заодно еду нам готовит. Я не хочу, чтобы от моей супруги исходил запах лука. Я буду оплачивать эти услуги.
— Да где же вы средства найдете? — удивилась княжна.
— Про меня забыли, — напомнил о себе Эдуард. — Я ваш министр финансов и ваш золотой запас.
— Подожди хвалиться, Эдуард, — остановил его Гедеминов, тяжело положив руку ему на плечо. — В тех местах прошла война. Сохранились ли наши драгоценности?
— Вы о чем? — удивилась Мари.
— О том, чтобы не жить на нищенский оклад Советской власти. Она нам многое должна. Но мы компенсировали, — ответил Эдуард.
Гедеминов поменял тему разговора и сказал:
— При первой возможности куплю фортепьяно. Будем вечера устраивать. Еще друзей в городе найдем. Долго жить в семейном общежитии мы не будем. Построим новый дом… Конечно, здесь относительная свобода, пока не выберемся на волю за кордон. Я наметил себе цель и сделаю все для того, чтобы наши дети жили в свободной стране. В Париже ждет нас моя матушка и брат Илья. Дал бы Господь увидеть их в здравии. Ну, господа, — обратился он к графу Петру и Эдуарду, — выпейте со мной.
Задержавшись еще минут на пятнадцать за столом, княжна Мари собралась уходить, сославшись на поздний час.
— Я вас провожу, Мари, — поднялся вслед за ней граф Петр.
— Еще же только десять часов вечера, — сказала им Адель, но муж остановил ее, дав понять, что у этой пары свой интерес.
— И мне пора в свою комнату, — встал следом за ними Эдуард. — Юный князь Альберт спит, а мы мешаем.
Оставшись вдвоем с мужем, Адель прижалась к нему и, смеясь, сказала: — Ну, Сашенька, таким я тебя еще не видела. Набрался ты сегодня.
— А как же? — удивился муж. — Первый день свободы моей дорогой жены. Я бы еще остался за столом. Но все меня оставили. А может, князь хочет сегодня пить до утра. Побудь со мной.
— Дорогой мой главнокомандующий, — шептала Адель ему, — ты славно потрудился. Оставим питье на следующий раз. Пойдем спать. Мне так хочется быть с тобой!
Между тем граф Петр тоже опьянел от вина, от свободы и от того, что княжна рядом. Он проводил Мари до дверей ее комнаты. Было самое время объясниться и попросить ее руки, но вместо этого граф, сам не зная почему, предложил:
— Мари, завтра воскресенье, устраиваться нам на фабрику только в понедельник. Давайте сходим, погуляем в парке. Мы его проезжали по дороге из лагеря.
— С удовольствием, дорогой граф, — ответила обрадованно Мари.
Он пожелал ей спокойной ночи, первой ночи на воле, раскланялся и пошел в свою комнату.
А Мари легла впервые за последние 16 лет в белоснежную постель, обняла подушку и заплакала от счастья. Она поняла, что друзья ее не оставят. Теперь можно написать письмо в Москву бывшей жене ее брата и, может, даже свидеться с племянником, князем Николенькой. Ему должно было исполниться двадцать пять лет. Она думала: «Какой он теперь, Николенька? Похож на брата или нет?» Мари вспомнила о войне, и снова закрался в голову страх. Живы ли они? Потом мысли о свободе, о графе Петре снова вернулись к ней, и она, поверив во все хорошее, наконец с улыбкой провалилась в сон.