— Чево–чево? Дети ведь. Куда ж теперь? Думаешь я совсем пьяная, уговорить хочешь?
— И про Эрику я тебе говорил не раз. При живом отце сиротой растет… Иногда мне кажется, чем такая жизнь, лучше совсем не жить. Не могу дочери родной в глаза смотреть. Обнять не посмел. Кто я? Жить не хочется. Сидишь, как сыч, над моей душой! Если бы не сыновья, я бы давно ушел от тебя.
— Ах вот ты как заговорил! Она в дом еще и раздор принесла? Чтобы завтра же ноги ее в моем доме не было! Пусть катится… — Мачеха грубо выругалась. — Надо будет присмотреть за ней, кабы чего не утащила… Все приютские — воровки.
Эрика тихо плакала в подушку. Жалко было себя, отца… Она поняла, что ему хуже, чем ей.
Утром она за стол не села. Не глядя на взрослых, вывернула карманы курточки и сказала:
— Я ничего не взяла у вас.
Отец впервые произнес ее имя вслух хриплым голосом, с каким–то надрывом. Эрика вздрогнула и радостно обернулась. Но мачеха подскочила и закрыла отца своим грузным телом:
— Чего унижаешься? Гордая она, видите ли. Уходит! Ну и уходи! — Повернулась она к девочке. — Иди–иди, чего стоишь.
Отец крикнул ей:
— Дочка, я приеду к тебе обязательно! Я знаю, где тебя найти. Потерпи немного.
Мачеха тоже еще что–то кричала вслед, но Эрика уже не слышала. Она поняла, что ей нужно идти в эту большую, непонятную и потому страшную жизнь одной, ни на кого больше не рассчитывая. А отцу еще хуже, чем ей.
* * *
У Эрики не было приличной обуви, а в мужских ботинках, которые ей выдали в детском доме, да которые к тому же были на два размера больше, пойти никуда, кроме как на занятия в училище, она не могла. И ей было скучно. Она долго решалась, прежде чем впервые пойти во взрослую баню. Она стеснялась того, что ее будут разглядывать чужие тети. Но все же пошла и выбрала самый дальний, угловой шкафчик.
Пожилая банщица следила за тем, чтобы все, кого она запускала в мыльню, вовремя выходили, не вздумав остаться вторично. Потому что полагалось только две деревянные шайки воды: одна — чтобы смыть грязь, а другая — помыться начисто. Эрика разделась и, прикрываясь деревянной шайкой, пошла получать воду. В бане было скользко. Она осторожно несла воду, выискивая местечко, куда ее поставить. Женщины усердно намыливались, и грязная пена летела во все стороны. Невольно оглядываясь по сторонам, девочка видела безобразные тела работниц, широкие и приземистые. У некоторых были кривые волосатые ноги. До этого она видела обнаженными только детей.
Она с удовольствием помыла голову и, получив вторую шайку воды, уже ополоснулась. Но когда она направлялась к банщице сдавать шайку, одна из женщин неожиданно вылила на себя остатки грязной мыльной воды и заодно окатила Эрику. Та растерялась. Банщица громко сказала: «Девочка, иди сюда, получай свою вторую воду», — и подмигнула ей. Но другие женщины, которые все время норовили украсть воду, следили друг за дружкой и за банщицей тоже. Одна из них крикнула: «Эта уже использовала свою воду! Нечего ей еще давать!» Но банщица налила воды в шайку и молча вылила ее на Эрику.
— Заканчивайте мыться, другие ждут! — крикнула она, выгоняя из мыльни женщин. Все вышли. Банщица села наблюдать, как они одеваются, чтобы никто не украл ничего у вновь зашедших. Эрика стояла в своем уголочке и протирала волосы. Неожиданно она увидела себя в большом зеркале и оторопела. Она всю себя видела впервые. Эрика застеснялась и покраснела от одной только мысли, что, если бы воспитательница увидела ее сейчас, она бы пристыдила ее. «Некрасиво разглядывать себя, стыдно!» Банщица сказала ближайшей женщине:
— Вот рождаются же такие прекрасные девушки. Посмотрите, — и показала на Эрику. — Я до войны работала в Ленинграде смотрительницей в Эрмитаже. Всего насмотрелась. Такие хорошие картины были! Вот если бы художники древности увидали такую красавицу, они бы сразу ее нарисовали. Она просто Диана.
— Это она–то красивая? — удивилась женщина и стала присматриваться, сощурив глаза: — Так она же в общежитии живет. Сучка она! — добавила она с презрением и отвернулась.
— А они все там сучки. Только мужиков отбивают, — подключилась другая. — Катька такая была там, ну, которая у Верки мужика отбила. Разве ты ее не знаешь? — спросила она приятельницу. — Двое детей у нее, из пекарни, Веркой зовут. Вот такая мужика у нее и отбила. Да Верка ей все волосы повырывала.
— Это та, что возле шкафа стоит, что ли? — спросила еще одна любопытная, не поняв, о ком речь. — Надо же. Молоко на губах не обсохло, а туда же — мужиков отбивать. Мы их четыре года с фронта ждали, а они выросли — и на тебе.