— Клавка, кто тут шустрая такая? Покажь! — вышла в предбанник тощая злая тетка.
— Да вот у шкафчика стоит, сопливая.
Эрика наконец поняла, что говорят о ней. Но о чем речь, разобрать не могла, потому что, заметив к себе внимание, она, засмущалась и стала натягивать на еще мокрое тело платье без нижней сорочки. Платье прилипало к телу и не поддавалось.
— Да видела я ее возле общежития. Мне ихняя комендантша Нюра показывала. Овчарка немецкая. Сучка, как все там!
— Это она у Верки мужа отбивала? — спросила широкоплечая баба с большими руками. — Да я ее сейчас проучу, пока она в наших руках, — и пошла на Эрику. — Тебе что, волосы твои шикарные на кулак намотать и поелозить тебя по предбаннику или просто твою смазливую харю разбить? Щас я тебе устрою!
До банщицы вдруг дошло. Она испуганно вскочила и встала между растерянной девочкой и женщиной.
— Да вы что бабы, одурели? Чего на ребенка набросились? Какая она вам немецкая овчарка? Да во время войны она под стол пешком ходила. Опомнитесь, бабы.
— А ты, Шурка, не заступайся. В общежитии она живет, — встала перед банщицей еще одна. — И немка она, фашистка. Я сама была в отделе кадров, когда ее принимали на учебу, и хорошо запомнила. Глаза черные, как у звереныша. А косы длинные и светлые. У кого еще такие? Немцы нас в войну разве жалели?
— Быстро уходи, девочка. На улице расчешешься. Им в войну досталось, вот они и злые, как черти. Уходи же! — толкала Эрику банщица в спину.
Эрика выскочила в коридор, где очередь ждала и нервничала. Им хотелось узнать, из–за чего в бане такой шум.
— Может, воровку поймали? — предположила одна.
Все услышали как вслед девочке кто–то кричал: «Поймаю, убью, сука!»
— Воровка! — уже не сомневалась та, что делала предположение.
— Попалась. Ее в милицию бы сдать. Так нет сейчас милиционера. А жаль! Ишь, убегает. Не удалось, видно, ничего украсть, стыдно стало. Вот так, придешь в баню одетая, а домой уйдешь раздетой. Воровок этих убивать на месте надо!
Эрика не помнила себя от ужаса. Так и не расчесав мокрые волосы, она побежала к себе в общежитие, не замечая потока машин и конных экипажей на дороге. «За что эти тетки обзывают меня самыми грязными словами?» — с обидой думала она, ничего не видя перед собой. Чудом она не попала под проезжавшую мимо подводу. «Ненормальная!» — закричал ей вслед возница.
В общежитии никого не было. Слава Богу, не надо объяснять, что произошло, потому что это необъяснимо и ужасно. Эрике не хотелось жить в этом взрослом мире. Она легла на кровать, свернулась клубочком и тихо заплакала над своей горькой судьбой: «Почему они так поступили со мной? Что я плохого сделала? Неужели она, жизнь, такая? И зачем только меня мама родила?» — думала Эрика. Она стала придумывать себе легкие способы ухода из жизни, но пришла к мнению, что трусиха, и незаметно заснула.
Ей приснился странный сон. Как будто за ней на голубой легковой машине, на какой ездит только начальство, приехал отец. Вот он переносит в машину ее многочисленные красивые платья. А она удивляется тому, что ни разу их не надевала. Вокруг стоят девчонки и с завистью смотрят на нее. Потом она вдруг очутилась в уютной мачехиной спальне на белоснежной постели. И тут вбегает голая, безобразная в своей наготе мачеха и кричит на нее:
— Ты нас обворовала! Я сейчас вызову милицию. Тебя посадят в тюрьму, потому что ты немка, фашистка!
— Нет! — закричала Эрика и побежала к дверям. Двери распахивались перед ней, одна за другой. Она оказалась на улице, в саду….У окна, под яблоней, сидела женщина. «Мама!» — подумала Эрика. И услышала шум. Она подняла голову. На дереве сидели большие, не виданные ею до сих пор птицы.
— Тише, — сказала ей мама, — не спугни их. Видишь, они отдохнуть хотят.
— Ты не узнаешь меня, мама? — спросила Эрика. Только мама, протягивая руки, пошла к ней, как птицы зашуршали крыльями: шу–шу–шу… Она проснулась.
— Шу–шу–шу, — шептались девочки, укладываясь в темноте в свои кровати, делясь впечатлениями от прошедшего дня. Девочки шептались, думая, что Эрика спит. А она лежала и до мелочей разбирала свой сон, все то ужасное и все то прекрасное, что ей приснилось, стараясь понять, что ждет ее хотя бы в ближайшем будущем.
* * *
У Эрики, которую теперь звали Ириной, не было денег. Она спала на матраце без простыни, ей не с кем было поговорить, потому что у всех были какие–то свои секреты, и если она подходила к девушкам поближе, те замолкали. Но зато рядом с общежитием был городской парк, где деревья, солнце и цветы понимали ее. И они были совершенно бесплатные. А вдоль аллей стояли белые голые гипсовые скульптуры. Эрике было стыдно на них смотреть. Хулиганы обмазывали неприличные места грязью. Со всех сторон разговоры пересыпались отборной матерщиной. Заборы пестрели такими же неприличными надписями. Это ее оскорбляло. А в закрытом детском доме, где она росла, детей наказывали даже за слова «врешь» и «брешешь».