Попельский поблагодарил и сел возле жены и дочери вежливого незнакомца. Беспокойство и головокружение прошли. Загремел орган, хор запел «Когда ранняя заря встает». Началась месса.
Попельский вел себя, как все остальные: пел, повторял латинские фразы, кланялся и молился. Но делал все это машинально. Он почти ничего не воспринимал. Не смог бы вспомнить ни одного слова из проповеди, которая была произнесено чрезвычайно страстно. В голове шумело. Он думал про былые воскресные утренники с Ритой, про ее каштановые кудри, счастливый смех, теплые, чуть потные дочкины ручки, хлопающие его по лысой голове так, как сейчас это иногда делают ладошки внука. Вспомнил, как когда-то дочь, которой исполнился годик, зажала крошечные зубки на отцовском ухе.
Внезапная тишина вернула его к действительности. Между рядами скамеек посередине кафедрального собора шел пожилой мужчина в сером плаще, грубом, словно наряд искупителя. Он перепоясался толстой веревкой, а в руках держал суковатую палку. На спине нанесен был большой дорожный мешок. Ноги Валерия Питки были обуты в ботинки из магазина «Дерби».
Старый столяр подошел к Попельскому и порывисто схватил комиссара за руку. Тот не успел возразить, как Питка на глазах всех присутствующих прижал его ладонь к своим устам.
Валерий Питка плакал, и его слезы катились по руке Попельского. Слезы хлынули из глаз столяра так же, как позавчера из глаз убийцы. Когда Малецкий умирал, из его выпученных буркал заструились слезы, как знак бессильного сожаления, напрасного отчаяния, запоздалой просьбы о милосердии.
— Плачь, гадина, — прошептал тогда Валерий. — Плачь по моему внуку!
— Чего вы, пан кумисар, так набурмосилися? — спросил у него старик погодя, когда они выходили из больницы на Кульпарковской через подвал, закрывая все окна и двери, которые сторож открыл для них ранее.
— Как-то я слишком легко убил человека, — ответил тогда комиссар.
Сейчас, в соборе, он думал об этих словах, про слезы старика, про мокрые, выпученные буркалы чудовища, про воскресные утренники с любимым ребенком, которые безвозвратно ушли в прошлое.
Он выхватил руку у Питки и быстро отодвинулся вглубь лавки, чуть не толкнув женщину, что сидела рядом. Паломник перекрестился и двинулся к выходу. Все присутствующие столпились за его спиной. Через мгновение костел почти опустел, и Попельский остался один.
Через несколько минут он вышел на площадь перед собором. Долго смотрел на бюсты Асника, Крашевского и Мицкевича над витриной книжного магазина Губриновича, словно в глазах писателей искал сочувствия. Не увидев его, потупил глаза. И вдруг почувствовал возле себя запах женских духов и веселые детские возгласы. Опомнился и увидел Риту и Ежика, который сидел в глубокой плетеной коляске.
Они были такие красивые, что привлекали внимание всех, кто до сих пор стоял возле костела. Дочь была одета в вишневый плащик и такую же шляпку. Обшлага плаща и поля шляпки были отделаны черным бархатом. На Ежике были шерстяные ползунки, зеленое пальтишко, сшитое как раз на него, и красочный беретик. Малыш протягивал ручонки к дедушке и что-то лепетал, подпрыгивая в коляске.
— Здравствуй, папочка. Я была дома, но тетя сказали мне, что вы тут. Она передала вам мою вчерашнюю просьбу?
Рита грустно улыбнулась. Под ее большими синими глазами темнели круги.
— Нет. — Попельский схватил Ежика под мышки и поднял высоко вверх. — Она мне ничего не говорила, но я вернулся, как всегда, под утро, а тетушка тогда спала. Что случилось, дорогая?
— Я собираюсь сейчас к доктору Дорну. Вернусь только вечером. Вы бы не могли повести Жучка в четыре на детскую забаву к Янце Марковской? А я его вечером заберу… Можете, папочка?
При других обстоятельствах Попельского бы взбесила такая просьба. Он считал доктора Дорна, психолога, который лечил при помощи гипноза, мошенником, а его славу — следствием наглой саморекламы. В другой раз он, пожалуй, отказал бы Рите. Но сегодня не хотел расстраивать дочь, которая недавно перенесла тяжелые переживания. Кроме того, дедушка дорожил каждой минутой, которую мог провести с внуком.
Попельский подбросил мальчика, а потом посадил его себе на шею. Малыш счастливо оглядывался вокруг. Комиссар мгновенно вспомнил веселое личико маленькой Риты и решительное выражение ее лица, когда она пыталась открыть ему глаза. Сейчас это повторялось, а вместо Риты с ним будет играться его любимый внук. И никто не помешает этому! Тем более извращенец, который утешается свиной шкурой и вспарывает ножом детские тельца!