Выбрать главу

 Вероника, стоило ей только вернуться из школы, сразу же запиралась в комнате отца и проводила с ним целый день. Теперь уже она читала ему вслух и рассказывала истории. Шли дни, и её всё меньше пугали неподвижность отца, его худоба, бледность. Он таял на глазах, превращался в скелет, всё больше спал, всё меньше делился с дочерью мыслями. Веронике было всего одиннадцать лет, но она прекрасно понимала: отец уходит. Уходит навсегда. Но уходил не только он. Мама всё больше замыкалась в себе и словно бы… сердце её превращалась в камень, гладкий и холодный, обточенный волнами. Прежде она часто плакала, и Вероника часами сидела рядом, держа за руку, обнимая за плечи. Сама девочка плакать на людях не смела, её слезы расстраивали и мать, и отца. Глядя на мать, Вероника чувствовала боль и что-то ещё, чувство, которому она не сразу подобрала название.

Бессилие.

Она ничего не могла сделать, она лишь наблюдала. А потом Корделия стала плакать всё реже и реже, всё чаще и чаще она засиживалась на работе допоздна или не приходила домой вовсе. Семья отчаянно нуждалась в деньгах, Корделия заставляла себя думать только о работе. И Веронике казалось, что мама впала в какое-то странное оцепенение, мама окаменела или покрылась льдом, стала чужой, невыносимо далекой, слишком строгой, слишком требовательной. А отец… отец всё слабел, всё реже открывал глаза. Он хотел уйти, он отказывался жить, жить вот так, быть бесполезным, быть обузой, источником тревог и бед для близких.

«Жалеет ли папа, что спас тех людей? Спас такой ценой?»  –  многим позже думала Вероника и не могла найти ответ. А она? Она бы жалела, оказавшись на его месте? Проклинала бы их, ненавидела? Ох… да. Ненавидела. Ненависть уже жила в девочке, пустила корни, стала её частью.

Отец хотел уйти, ведь думал: так будет лучше и спокойнее для всех.

Вероника знала, что не должна доставлять неприятностей, обязана всё делать, как положено, и не мешать, не мешать… быть спокойной, невозмутимой и тихой. Она вставала ранним утром и понимала, что мама снова не ночевала дома, отдавала распоряжения домашним роботам и меддроидам (девочка знала наизусть все названия лекарств, которые принимал отец, помнила, что и в котором часу он должен выпить). Она собиралась в школу в полной тишине, потом давала последние наставления универсальному роботу Кайлу, именно он, самый смышленый из всех домашних устройств, развлекал отца в её отсутствие. Девочка никогда не опаздывала на занятия, она блестяще училась, радовала глаз. Ей завидовали и подражали многие девочки, ею восхищались мальчишки. Но Веронике было всё равно. Она более не задерживалась после занятий, не участвовала в школьных мероприятиях и собраниях, не ходила на танцы, не проводила время в интерактивной библиотеке или в школьных лабораториях, не ездила с одноклассниками в Альпы кататься на лыжах. Не делала ничего из того, что так любила прежде. Она не могла задерживаться. Вероника знала: мама снова не придёт, а если и придёт, то тут же уснёт. Мама слишком уставала, а папе было так одиноко… Её ждут дома. И комната отца стала её темницей. Дочь, а не компьютер, стала окном Фредерика в мир, который ему не суждено было увидеть.

Несколько раз в год он проходил медицинское обследование, обычно оно затягивалось на недели и успевало совершенно измучить и самого больного, и его близких.

Позже Веронике часто снилось, что она бродит по пустым больничным коридорам. Белый пол, белый потолок, белые стены и белый свет ламп, белые меддроиды с глазами-фонариками, невозмутимые и холоднокровные доктора-андроиды. Она идёт вперёд, долго-долго, но коридор не кончается, а больные, десятки больных, смотрят на неё блестящими глазами и, не говоря ни слова, одним только взглядом умоляют о помощи.

 В больницах Республики люди занимались административной работой, а те, кто всё же хотел стать доктором, выбирали безобидные специальности, где не нужно было сталкиваться с ожогами и язвами, со страшными ранами и стонами, со слезами отчаявшихся родственников. Андроиды – другое дело. Они ничего не чувствовали, и Вероника… Вероника чуточку их побаивалась, не хотела оставлять отца в их обществе.