– О, вот как… – Корделия смутилась, она совершенно потеряла счёт дням.
– Я не буду мешать тебе, мама, – сказала девочка тихим, спокойным голосом послушного ребёнка, в нём не было ни упрёка, ни обиды. Вероника не жаловалась, Вероника всё понимала, Вероника никогда не показывала своих чувств. – Я просто подумала… я каждый день вижу, что люди обижают друг друга, кричат и ругаются, иногда просто так, без повода. Отмахиваются друг от друга, отстраняются даже от самых близких. И многие остаются одни, многим отказывают в помощи, в поддержке, в добром слове. Я не верю, что все люди злые. Нет, они обычные, совершенно обычные. Но им… им всё равно. Так же всё равно, как и андроидам. Наш город, наш мир… он так красив и удивителен, благополучен, но только на первый взгляд, а на самом деле… кругом тьма, безнадёжность. И каждый за себя.
Корделия уставилась на дочь широко раскрытыми глазами, она и не думала, что в голове девочки могут жить подобные мысли, что в её сердце поселилась тоска, а глаза заволокло тьмой.
– И вот я думаю, мама, если бы появился человек, который бы за всех отомстил, показал людям, что они поступают неправильно, жестоко и несправедливо, наказал их, заставил вести себя иначе… если бы он появился, пошли бы за ним другие люди… смогли бы они измениться? А он… он смог быть жить в постоянной борьбе, возможно, превратившись в единственное зло? Смог бы он так жить? И был бы он счастлив, видя, что те, о ком все забыли, получили помощь, а те, кто вёл себя ужасно, поплатился?
Корделия моргнула один раз, потом ещё и ещё. Она ушам своим не верила. Вероника упрямо подняла подбородок, тряхнула длинными локонами, а глаза метали молнии. Это были чужие глаза, не той девочки, к которой привыкла мать, не улыбающейся, смешливой и очаровательной Вероники. Эти глаза не принадлежали ребёнку.
– Но, дочь… как же так? О чём ты? Месть? Но это невозможно… нельзя отомстить каждому, кто вёл себя дурно.
– А вдруг можно? Вдруг можно вести себя так же, как Актёр из книги, менять маски.
– Какие ещё маски, Вероника?
– Маски, которые на самом деле являются высокоточными голограммами. Ты разве не читала «Актёра», мама? Папа сказал, когда он был ребёнком, эта книга была очень популярной. Хм… книги. Их очень много.
Корделия Мейсон едва ли слышала дочь. Высокоточные голограммы. Как раз над их созданием она так усердно работала в последние месяцы. Маски… Маски, благодаря которым можно стать… кем угодно. Хм…
***
В день смерти отца Вероника отпустила в небо десять белых фонариков, ветер поднял их, закружил и унёс далеко-далеко, как можно дальше от потоков аэромобилей и аэромотоциклов. Десять фонариков. Десять счастливых лет, проведённых рядом с отцом. Десять самых счастливых лет. А последние два страшных года были не в счёт.
Десять этажей той больницы, каждый из которых она знала так же хорошо, как свои пять пальцев. Десять палат на каждый отсек, десять меддроидов на каждые три палаты. Десять… десять… десять знаков того, что она никогда не забудет. Ни отца, ни тех, кто страдал, боролся за жизнь и умирал рядом с ним.
В каждом новом городе, а девочка и её мать часто переезжали, не успевали привыкнуть к другому дому (а другого и быть не могло, сердца их остались в Вене, в той Вене, где они были все вместе: Фредерик, Корделия и Вероника), в каждом новом городе церемония повторялась. Десять фонариков каждый год. Символы того, что она помнит, она скучает, она мстит за каждого из них.
Она улыбается, очаровывает, радует глаз, рассказывает интересные истории, она обворожительна и очень умна. Она носит маску. Всегда. А сердце её холодное, жестокое, сердце её не знает жалости к тем, кто сам не желает проявить сострадание, попросить прощение, сделать доброе дело. И не стоит умолять, не нужно и заикаться о снисхождении, Алекто не станет слушать, Алекто не остановится, Алекто не умеет сдаваться. И в мире, где люди так же холодны и бесчувственны, как андроиды, она нашла своё место.
Эриния Алекто. Безжалостная. Непрощающая. Алекто, древняя легенда, ожила и не существует силы, способной справиться с ней.
Но глядя на Алекто, Бастиан видел Веронику, видел хорошенькую девочку, ставшую прекрасной молодой женщиной, видел человека, а не злое и жестокое божество, и тянулся к ней, тянулся, хотел защитить, поддержать, утешить. Но и ему не одолеть Алекто, не пройти сквозь стену из боли, отчаяния и тоски, не добраться до доброй девушки, запертой в теле эринии, как в ловушке. Ему это не под силу. Он знал. Стоило ей только увидеть жалость в его глазах, как рассказ оборвался, как она метнулась прочь, дрожа от ярости. В сострадании Алекто никогда не нуждалась.