Он был выше её на целую голову, гораздо сильнее, он с лёгкостью мог её задушить. И хотел. Проклятье! Как он хотел её прикончить! Прикончить! Здесь и сейчас. Она зло, пусть не абсолютное, пусть есть существа и похуже, она зло.
– Я хотела, чтобы люди стали другими, – зашептала Юри Тагава, – стали лучше, чем они есть сейчас. Чтобы они стали добрее, сердечнее. Чтобы они исправились. Но они не желают меняться, мой мальчик. Они злы, завистливы и жестоки. Я надеялась, что смогу создать поколение лучших людей, которые заставят остальных измениться.
Люди должны измениться. Исправиться. Исправиться. Эринии тоже этого хотели. Но избрали иной способ. И он… этот способ, чтобы там ни говорила Вероника, был неверным. Ни эринии, ни доктор Тагава не смогли сделать людей лучше, а выбрав подобные жестокие методы, они сами уподобились злодеям, постепенно превращались в тех, с кем боролись. И как бы ему хотелось, чтобы Вероника это признала! А доктор… доктор, похоже, это поняла и без его увещеваний. И теперь она… она…
– Да скверных людей много. Очень много, доктор Тагава, – кивнул Себастиан. – Может, из-за них мы постоянно ругаемся, спорим, воюем. Много плохих людей, много тех, кто заслуживает наказания. Но много и людей хороших. И неважно, кто они на самом деле, обычные люди или клоны с редким набором качеств, неважно, кем они рождены или созданы, важно, как они себя ведут, кем они стали. А ваши дети превратились в чудовищ. Вы помогли им стать такими, и теперь вы их предаете. Для того вы и организовали эти переговоры. Чтобы андроиды смогли найти доказательства причастности «Человечества» к терактам. Я ведь прав? А знаете, что они сделают потом? Начнут бомбить ваши базы! Конечно, вы знаете, доктор! Знаете! Вот чего вы хотите! Уничтожить результаты неудачного эксперимента. Чужими руками. Вы хотите истребить клонов. Они вышли из-под вашего контроля, они вас разочаровали. Они получились не такими, какими вы хотели их видеть. И вы решили их уничтожить… Так легко… Будто они и не люди вовсе! Да, в них много жестокости! Но вы сделали их такими, а теперь хотите убить! Ещё и говорите об исключительности клонов… Об их значимости… Они… мы… мы для вас только подопытные! И чем вы лучше тех, кто запирает нас в лагерях? Все ваши слова – ложь! Вы совершили столько ошибок и не хотите за них отвечать! Таких, как вы, мы уничтожаем.
По щекам женщины текли слезы, текли и текли, ручьями, стекали по подбородку и капали на пальцы Бастиана. Он снова встряхнул доктора, и она сильно ударилась головой о стену, но не издала ни звука, не просила пощады, не отрицала его слова, только молча плакала. Лицо её сморщилось, исказилось, проступили глубокие морщины на лбу – следы тревог, горестей и мучительных сомнений. Седые пряди выбились из тугого пучка. Она очень изменилась, сильно постарела. И больше не было в Юри Тагава прежней уверенности, напыщенности и высокомерия. Они истлели, не осталось ни уголька. И Бастиан не мог её убить, хоть и хотел, слабую, безоружную, сломленную женщину. Не мог убить, не мог изменить того, что она сделала, не мог простить. Но… хотел помочь. Если не ей, то тем, кого она создала и от кого отреклась, тем детям, которые верили, что он их брат из другого, лучшего мира. Себастиан выпустил воротник доктора, отдёрнул руки, отшатнулся от неё, сморщился от отвращения, а потом со всей силы ударил кулаком в стену, совсем рядом с её ухом. На этот раз Юри Тагава не удержалась – вскрикнула. Жалобно звякнуло большое зеркало, пошло трещинами. Бастиану было больно, но не стало легче, ярость и отчаяние не желали уходить.