Я увидел, как напряглись руки юноши, скованные наручниками. Пот выступил у него на лбу, когда с большим усилием он прервал Оте хриплым голосом:
– Я не буду вам противоречить. Это возможно.
Момент был ошеломляющим. Мэтр Гросье вскочил протестуя:
– Мой клиент перенес значительное нервное потрясение. Я прошу записать, что его нельзя считать ответственным за то, что он говорит.
Следователь сердито прервал его. На мгновение показалось, что он сам усомнился в словах обвиняемого. Жак Рено явно переигрывал. Следователь подался вперед и пытливо посмотрел на арестованного.
– Вполне ли вы понимаете, Рено, что на основании ваших ответов мне ничего не остается, как предать вас суду?
Бледное лицо Жака вспыхнуло. Но он не отвел взгляда.
– Мосье Оте, клянусь, что я не убивал своего отца.
Но краткое мгновение, когда следователь сомневался, прошло. Он засмеялся коротким, неприятным смешком.
– Без сомнения, без сомнения... они всегда невиновны, наши арестанты. Вы сами себя осудили. Вы не предлагаете никакой линии защиты, у вас нет алиби... одни заверения, которые не обманут и ребенка. Вы убили вашего отца, Рено, жестоко и подло, ради денег, которые, как вы думали, перейдут к вам после его смерти. Ваша мать стала соучастницей после преступления. Без сомнения, ввиду того, что ее поступок был продиктован материнским сердцем, суд может оказать ей снисхождение, чего нельзя ожидать в вашем случае. И совершенно справедливо! Ваше преступление ужасно, оно вызывает отвращение у бога и людей! – Оте наслаждался своим красноречием. – Вы убили, и вы должны понести кару за содеянное. Я обращаюсь к вам не как человек, а как правосудие, извечное Правосудие, которое...
Речь Оте, к большой его досаде, была прервана шумом в коридоре. Дверь распахнулась.
– Господин следователь, господин следователь, – служитель заикался от волнения, – там дама, которая заявляет... которая говорит...
– Кто там и что говорит?! – воскликнул следователь. – Это абсолютно недопустимо. Я запрещаю, я запрещаю входить сюда посторонним!
Но маленькая стройная фигурка оттолкнула полицейского от двери. В комнату ворвалась женщина, одетая во все черное, с длинной вуалью, скрывавшей лицо.
Я ощутил острую боль в сердце. Она все-таки пришла! Все мои усилия оказались напрасными. И все же я не мог не восхищаться храбростью, которая заставила ее сделать этот шаг так решительно.
Женщина подняла вуаль, и я чуть не задохнулся. Несмотря на то, что сестры были похожи друг на друга как две горошины, это была не Синдерелла. Сейчас, когда я увидел эту девушку без светлого парика, в котором она выступала на сцене, я узнал в ней ту, что была на фотографии, взятой у Жака Рено.
– Вы мосье Оте? Вы ведете расследование? – спросила она запыхавшись.
– Да, и я запрещаю...
– Меня зовут Белла Дювин. Я признаюсь в убийстве мосье Рено.
26
Я ПОЛУЧАЮ ПИСЬМО
«Мой друг!
Вы уже будете знать все, когда получите это письмо. Никакими уговорами я не смогла поколебать Беллу. Она ушла, чтобы отдать себя в руки правосудия... Я устала бороться.
Теперь вы знаете, что я обманывала вас. Вы доверяли мне, а я платила ложью. Возможно, моя попытка оправдаться покажется вам бессмысленной, но мне хотелось бы, прежде чем я навсегда уйду из вашей жизни, просто рассказать, как все это получилось. Если бы только я могла надеяться, что вы простите меня, мне стало бы легче жить на свете! Я сделала это не для себя, вот единственное оправдание, которое могу выдвинуть в свою защиту.
Начну с того дня, когда мы встретились с вами в поезде. Я волновалась из-за Беллы. Она с ума сходила по Жаку Рено. Сестра готова была стелиться ковром ему под ноги. А когда он стал писать ей реже, началось что-то ужасное. Она вбила себе в голову, что он влюбился в другую девушку... и, как потом оказалось, была совершенно права. Сестра задумала поехать на виллу Рено в Мерлинвиль и попытаться встретиться с Жаком. Она знала, что я была против, и незаметно ускользнула. В Кале я обнаружила, что ее нет в поезде, и решила не ехать без нее в Англию. У меня было предчувствие, что может случиться нечто ужасное, если я не предотвращу этого.
Я встретила следующий поезд из Парижа. Моя сестра находилась там, полная решимости немедленно ехать в Мерлинвиль. Я спорила с ней как только могла, но ничего не добилась. Она была возбуждена и упорствовала. Ну, я умыла руки. Я сделала все, что могла! День клонился к вечеру. Я отправилась в отель, а Белла – в Мерлинвиль. Меня не оставляло чувство, которое в книгах называют «неотвратимой бедой».