Откинув голову, она улыбалась, целиком погрузившись в воспоминания о счастливой юности.
– Но неожиданно умер отец, почти ничего не оставив мне в наследство. Мне пришлось поселиться у своей престарелой тетки в Йоркшире. Естественно, после стольких лет, проведенных с отцом, жизнь в сельской глуши казалась ужасной – унылая монотонность тамошнего существования просто сводила меня с ума.
Она замолчала и уже сдержанней продолжила:
– И вот в это время я встретила Джона. Конечно, с точки зрения тетушки, о лучшей партии нельзя было и мечтать. Но я думала не о деньгах – единственное, чего мне хотелось, – это выбраться поскорее из сельской глуши, из соседских сплетен и ворчания тетушки.
Я решил воздержаться от комментариев.
– Поймите меня правильно, – продолжала Мэри, – я откровенно призналась Джону, что он мне нравится, очень нравится, но это, конечно, не любовь. Я сказала, что потом, возможно, смогу его полюбить, но тогда он был мне просто симпатичен, и только. Однако Джон посчитал, что этого достаточно, и сделал мне предложение.
Чуть нахмурившись, она долго молчала, видимо, снова погрузившись в прошлое.
– Кажется, да нет, я уверена, что поначалу он меня очень любил. Но мы с Джоном слишком разные. Вскоре после свадьбы наступило охлаждение, а затем я ему и вовсе надоела. Говорить об этом неприятно, мистер Гастингс, но я хочу быть с вами полностью откровенной. К тому же сейчас мне это безразлично – все уже позади.
– Что вы хотите сказать?
– Я хочу сказать, что покидаю Стайлз навсегда.
– Вы с Джоном купили другой дом?
– Нет, Джон, наверное, останется здесь, но я скоро уеду.
– Вы хотите его оставить?
– Да.
– Но почему?
После долгого молчания Мэри ответила:
– Потому что для меня дороже всего... свобода.
Мне вдруг представились широкие просторы, нехоженые леса и неоткрытые земли... та свобода, которая нужна такому человеку, как Мэри. На миг мне приоткрылась суть этой женщины – непокорное создание, гордая птица, угодившая в клетку. Тихое рыдание вырвалось из ее груди:
– Стайлз – это тюрьма, ненавистная мне тюрьма.
– Я понимаю, но, Мэри, вам следует хорошенько все обдумать.
– Обдумать? – В ее голосе прозвучала насмешка над моим благоразумием.
И тут у меня вырвалось:
– Вам известно, что доктор Бауэрстайн арестован?
Лицо Мэри стало холодным и непроницаемым.
– Джон заботливо сообщил мне об этом сегодня утром.
– Ну, и какого вы мнения? – глупо спросил я.
– О чем?
– Об аресте.
– Какого я могу быть мнения? Он, судя по всему, немецкий шпион; так сказал Джону садовник.
Мэри говорила совершенно спокойно. Неужели арест Бауэрстайна ее нисколько не волнует?
Она взглянула на цветочную вазу.
– Цветы уже совсем завяли. Надо срезать новые. Я, пожалуй, пойду. Благодарю вас, Гастингс.
И, еле заметно кивнув на прощание, она вышла в сад.
Да, наверное, Мэри безразлична к судьбе Бауэрстайна. Ни одна женщина не сумеет так умело скрывать свои чувства!
На следующее утро ни Пуаро, ни полицейские в усадьбе не появлялись. Зато к обеду разрешилась загадка последнего из четырех писем, отправленных миссис Инглторп в тот роковой вечер. Не сумев в свое время определить адресата, мы решили не ломать над этим голову – рано или поздно все прояснится само собой. Так и случилось. Почтальон принес письмо, отправленное французской музыкальной фирмой. В нем говорилось, что чек миссис Инглторп получен, но, к сожалению, нужные ей ноты русских народных песен разыскать не удалось. Итак, наши надежды на то, что четвертое письмо поможет пролить свет на убийство, оказались напрасными.
Перед чаем я решил прогуляться до «Листвейз» и сообщить Пуаро про письмо, но, увы, он, по словам привратника, снова уехал.
– Опять в Лондон?
– Нет, мосье, на этот раз в Тэдминстер. Сказал, что хочет навестить какую-то леди. Она там в госпитале работает.
– Вот болван! – не сдержался я. – Я же говорил ему, что по средам Синтия не работает. Ладно, когда мосье Пуаро вернется, скажите, что его ожидают утром в Стайлз.
– Хорошо, мосье, я передам.
Но на следующий день Пуаро так и не появился. Я начал сердиться. Не вздумал ли он подшутить над нами.