– Просто мы оба были рассержены и наговорили друг другу лишнего. Я не обратил внимания на слова, сказанные сгоряча.
Недоверчивое фырканье мистера Филипса было вершиной прокурорского искусства. Он перешел к письму.
– Вы очень кстати предъявили анонимное письмо. Скажите, почерк вам знаком?
– Нет.
– А вам не кажется, что почерк подозрительно напоминает ваш собственный, чуть-чуть, впрочем, измененный?
– Нет, не кажется!
– А я утверждаю, что вы сами написали эту записку.
– Я?! Для чего?
– Чтобы иметь неопровержимое алиби! Вы назначили самому себе свидание в уединенном месте, а для большей убедительности написали эту записку.
– Это неправда.
– Нет, но почему, скажите на милость, я должен верить, что в тот вечер вы находились в каком-то сомнительном месте, а не покупали стрихнин под видом Инглторпа.
– Но я не покупал стрихнин!
– А я утверждаю, что покупали, нацепив бороду и напялив темный костюм!
– Это ложь!
– Тогда я предоставляю присяжным самим сделать выводы – почерк, которым написана эта записка, поразительно напоминает ваш!
С видом человека, исполнившего свой долг, но не понятого, мистер Филипс возвратился на место, и судья объявил, что следующее заседание состоится в понедельник.
Я взглянул на Пуаро. Он выглядел крайне расстроенным.
– Что случилось? – спросил я удивленно.
– Mon ami, дело приняло неожиданный оборот. Все очень плохо.
Но меня эти слова обрадовали, значит, есть еще надежда, что Джона оправдают.
В Стайлз мой друг отказался от чая.
– Спасибо, мадам, пойду к себе.
Я проводил Пуаро до дома, и он предложил зайти. Настроение моего друга нисколько не улучшилось. Тяжело вздохнув, он взял с письменного стола колоду карт и, к моему великому удивлению, начал строить карточный домик.
Заметив мое недоумение, Пуаро сказал:
– Не беспокойтесь, друг мой, я еще не впадаю в детство! Просто нет лучшего способа успокоиться. Четкость движений влечет за собой четкость мысли, а она мне сейчас нужна, как никогда.
– В чем же проблема? – спросил я.
Сильно стукнув по столу, Пуаро разрушил тщательно воздвигнутое сооружение.
– Я могу построить карточные домики в семь этажей высотой, но я не могу, – щелчок по картам, – найти, – еще щелчок, – последнее звено, о котором говорил вам.
Я не знал, что сказать, и промолчал.
Пуаро начал строить новый домик, приговаривая:
– Одна карта, и еще – сверху – главное, рассчитать как следует!
Я наблюдал, как растет этаж за этажом. Точность необыкновенная, ни одного неверного движения.
Я не мог сдержать восхищения.
– Какая четкость! Кажется, я лишь однажды видел, как у вас дрожат руки.
– Наверное, в тот момент я очень волновался.
– Волновался – не то слово. Помните, как вы разозлились, когда увидели, что у лилового портфеля взломан замок? Подойдя к камину, вы стали выравнивать безделушки, и я заметил, как сильно дрожат ваши руки. Однако...
Внезапно мой друг издал странный стон и, закрыв лицо руками, откинулся в кресле, снова разрушив карточный домик.
– Что случилось, Пуаро? Вам плохо?
– Гастингс! Гастингс! Кажется, я все понял!
Я облегченно вздохнул.
– Что, очередная «идейка»?
– Друг мой, на этот раз не идейка, а грандиозная идея! Потрясающая! Спасибо, Гастингс.
– За что?
– Этой идеей я обязан вам.
Внезапно обняв, он жарко поцеловал меня в обе щеки и, прежде чем я оправился от изумления, выскочил из комнаты.
В этот момент вошла Мэри Кавендиш.
– Что случилось с вашим другом? Он подбежал ко мне с криком: «Где гараж?» – но прежде чем я успела ответить, он выскочил на улицу.
Мы подошли к окну. Пуаро без шляпы, со съехавшим набок галстуком, бежал по улице.
– Его остановит первый же полицейский.
Мы с Мэри озадаченно переглянулись.
– Не понимаю, что случилось!
Я пожал плечами.
– Не знаю! Он строил карточный домик, вдруг подскочил как ужаленный и выбежал из комнаты.
– Надеюсь, к обеду он вернется.
Однако ни к обеду, ни к ужину Пуаро не появился.
12
ПОСЛЕДНЕЕ ЗВЕНО
Внезапный отъезд Пуаро всех заинтриговал.
Все утро следующего дня я тщетно прождал своего друга и начал было уже беспокоиться, когда, около трех часов, с улицы послышался звук подъезжающего автомобиля.
Я подошел к окну и увидел, что в машине сидели Пуаро и Джепп с Саммерхеем. Мой друг излучал блаженное самодовольство. Завидев миссис Кавендиш, он выскочил из автомобиля и обратился к ней с изысканным поклоном: