— Допусти порубаться с врагами! — попросил казачий сотник. — Аль мы не отгоним их?
Казака перебил стрелецкий голова:
— А я так мыслю, — посоветовал он. — Не сходить с городка, а с вала из пушки их пугнуть. Одумаются и другое место для потехи отыщут.
Воевода нахмурился, поднял суровые глаза и вымолвил:
— Ни сабельками, ни пушечкой с соседями драться негоже! По-соседски примем: позовем Сейдяка и его людишек в гости, за бранный стол, да и потолкуем о мирном житии.
Дьяк, советчик воеводы, со страха заохал:
— Да виданное ли дело, — перед конными, оборуженными людьми врата крепости распахнуть. Наскачут ироды и порубят нас всех до единого!
Чулков спокойно глянул на дьяка и спросил:
— А разве я молвил, что оборуженных в гости пустим? Да и всех ли пустим?
На Княжий луг послали гонца, наряженного в лучшие одежды и безоружного. Страшновато было ехать одному во вражий стан, да овладел собой удалый казак Киндинка. На резвом скакуне он вымахнул на зеленый луг. Конь горделиво нес его, гарцуя, развевал волнистой гривой. И всадник был под стать коню: в седле сидел ловко, молодцевато подомчал к шатру самого Сейдяка.
Казак соскочил с коня и низко поклонился искерскому хану:
— Воевода восхищен кречетами твоими, государь сибирский. У нас ноне — праздник, не побрезгуй со своими советниками пожаловать к столу.
Толмач перевел приглашение воеводы. Но Сейдяк не сразу ответил. Он прижал руку к сердцу и сказал толмачу:
— Передай, что я и мои друзья польщены зовом, но таков обычай хана — я должен посоветоваться с аллахом.
Вместе с Карачой и Ураз-Мухамедом они вошли в шатер и стали держать совет. Любопытство, страх и трусость разбирали их. После споров решили ехать в крепостцу, взяв в провожатые сто самых лучших наездников. На этом настоял казахский султан.
— Мы покажем им, что не трусы. А понадобится — мои сто всадников порубят всех русских! — скосив карие глаза, с жаром сказал он.
Сейдяк на этот раз поддался пылкому слову султана. Ордынцы с конвоем тронулись к воротам крепости. Они распахнуты настежь, и в просвете их, дожидаясь званых гостей, стоял дородный бородатый воевода в синем кафтане, расшитом шнурами.
Сейдяк и свита подъехали к воротной башне и сошли с коней. Воевода низко поклонился:
— Добро пожаловать, гости дорогие!
Но как только вооруженные искерцы двинулись к воротам, Чулков встал посредине и, загородив дорогу, вновь низенько поклонился и сказал ласково:
— Не обессудьте, соседушки милые, обычай у нас таков, — гость всегда жалует в дом без воинских угроз, оставляя оружие за порогом. Порадейте, добрые, время как раз выпало обеденное… Сабельки да мечи оставьте-ка тут, не тревожьте моих людишек, да и уважение обычаю нашему укажите, — голос воеводы полон радушия, сам он весь сиял и готов был к самому широкому гостеприимству.
Ураз-Мухамед гордо двинулся вперед, но Чулков и ему поклонился:
— Вся Русь почитает род твой, султан. Не обижай государя нашего, — и ты уважь наш обычай!
Казахскому наезднику лестно стало от похвалы воеводы. Он нахмурился, отвязал саблю и сдал казаку. Сейдяк долго колебался, но пришлось и ему отдать оружие. Хитрил, юлил Карача, но, встретив кроткий взгляд воеводы, опустил голову и, сдавая булатный меч, тихо сказал:
— Берите…
Видя покорность военачальников, сложили оружие и конники, благо добро пахло жареной бараниной.
Прямо от ворот разостлан цветной дорожкой узорчатый ковер, а по краям стоят служилые люди с бердышами. Воевода, забегая вперед и низко кланяясь, зазывал гостей:
— Жалуйте, хоробрые соседушки, хлеба-соли откушать! Уж как мы рады, так рады, и не сказать…
Важно выступая, татары двинулись по ковровой дорожке в хоромы. Они рублены на славу, ставлены на широкий размах, но еще богаче и солиднее — большой тесовый стол, уставленный снедью. Чего только тут не было! И рыба жареная и печеная, и языки оленьи, и лебеди, искусно приготовленные стряпухой, и хлебы, и меды. Ураз-Мухамед легко уселся за стол и сразу потянулся к братине с хмельным. Сейдяк сел молча и, низко опустив голову, глубоко задумался. Только сейчас он понял, что свершилось непоправимое. А воевода льстиво кланялся ему:
— Что ж, князь, закручинился? Если не мыслишь на нас зла выпей чашу сию во здравие!
Сейдяк встрепенулся, подумал: «Перехитрил старый лис меня. О, горе мне, перехитрил!»
И сказал, сладко улыбаясь:
— Нес худыми мыслями пришли мы в гости к своим добрым соседям. Мир и дружбу мы желаем утвердить между нами. Сыт я, храбрый воин, и пришел я лишь насладиться твоими речами…
— Добро, ой, добро! — широким жестом огладил бороду Чулков и, умильно заглядывая в глаза Сейдяка, повторил свою просьбу. — Уважь хозяина, выпей чару во здравие!
Гость взял тяжелый серебряный кубок и поднес к губам. Вино было доброе, и соблазн велик, но внезапно ужалила страшная мысль: «А вдруг в кубке том яд?» — и отставил его.
Воевода пристально посмотрел на Сейдяка, укоризненно покачал головой:
— Что ж душа, не принимает хмельного? А вот царевич, поди, не дрогнет! — И, передав чару Ураз-Мухамеду, он предложил: — Ну-тка, попробуй доброго нашего меда.
То ли случайно, то ли от торопливости, но гость, отхлебнув из кубка, поперхнулся.
Карача смело взял из рук Ураз-Мухамеда чару и, чтобы угодить воеводе, разом приложился к ней. Но от едкой горечи и он поперхнулся. «Что это? — подозрительно косясь на кубок, подумал мурза. — Яд или противное зелье?». В его изворотливом мозгу мелькнула мысль: «Как же теперь угодить русскому воеводе? Как отсюда подобру-поздорову унести ноги?».
Не успел он подумать, как на все хоромы раздался громовой голос воеводы:
— Так вот вы как! Мы к Рам всем сердцем, а вы чернить нас. Предательство, помсту, затаили против нас… Сам всевышний обличает вас, поганые… Вязать их! — закричал воевода страже.
По всему видно, что стрельцы только и ждали этого, — они бросились к гостям. Видя, что подходит беда, Сейдяк ловко вскочил на скамью, быстро вышиб сапогом окно и проворно выпрыгнул во двор. Не дремали и Ураз-Мухамед с Карачой: отбиваясь деревянными блюдами, они нырнули в оконницу и бросились бежать к своим.
Но куда убежишь? Кругом — высокий тын, а казаки уже давно подстерегали их. Они быстро перехватали всех, связали веревками и представили к воеводе.
С поникшими головами трое искерцев стояли перед Чулковым.
Сейдяк с посеревшим лицом сердито выкрикнул:
— Я — хан! И ты, презренный, допустил коварство!
Лицо воеводы осталось невозмутимым. Он равнодушно усмехнулся и ответил Сейдяку:
— Рассуди, голубь, какой же ты хан? И о каком коварстве речь идет, ежели ты сам пришел в чужую землю? И чего ты орешь? Не бойся, — наша милость не нареченна, и ты будешь жив. Тебя и твоих дружников доставят в Москву. Хватит вам мутить народ…
Карача сразу повеселел: хвала аллаху, он останется жить! Не все ли равно, кому служить: Кучуму, Сейдяку, или русскому царю!
Ураз-Мухамед исподлобья, волком глядел на воеводу. Он слышал крики, стоны и ржанье коней: казаки беспощадно рубили свиту Сейдяка…
За Иртышом скрылось багровое солнце. Княжий луг, высокий тын и крепостные строения уходили в сумерки, когда стрельцы двинулись на Искер. Они шли плотным строем, готовые приняты бой с четырьмястами татар, которых утром привел Сейдяк, но безмолвие лежало над равниной. Ночь не долго была черной, — скоро из-за старого пихтача выкатился большой месяц и осветил мертвенным сиянием опустевший Княжий луг.
Так и не состоялась битва. Стрельцы вошли в опустевший Искер. Печально и грустно было в покинутом и молчаливом курене Кучума, он напоминал теперь кладбище. Русские оглядели его и навсегда покинули. Прошло немного времени, и буйный бурьян охватил развалины бывшей ханской ставки. Никто никогда больше не пожелал селиться в этом, преданном забвению, когда-то кипучем городке».