Выбрать главу

Еще ожесточеннее сопротивлялись татарские всадники, завидя упавшего с коня Асманака. Но все усилия их были напрасны, — казаки, ярясь все больше и больше, теснили врага.

Было за полдень, когда разрозненные татарские всадники потянулись к Оби. Некоторые сорвались с крутого яра и вскоре вынырнули на серой обской волне. За татарами гнались казаки…

Воейков был уже у шатров и кричал казакам:

— Баб и ребят малых не трогать! В полон всех брать! Выходи, которые целы! — Он бросился к шатру Кучума. И оттуда на крик его вышли бледные, склоненные мурзы, прижав к груди руки. С ними были ханские сыновья и кюряганы; озлобленно они рассматривали русского воеводу.

— Где хан ваш? — гневно спросил Воейков.

— Его нет! — низко кланяясь, ответил самый старый седобородый мурзак. — Его нет, боярин!

— Достать мне его из-под земли! За ним пришел! — кричал воевода.

Но кучумовичи и мурзы стояли со склоненными головами и молчали.

Среди полонян ни Кучума, ни его сына Алея не оказалось. С десятком своих ближних хан сбежал. С частью казаков Воейков бросился в погоню и гнался до Оби, но упреки след татарских коней потерялся. Тогда воевода устроил плоты, и казаки пустились в плавание по широкой сибирской реке. Ни на реке, ни в прибрежном тальнике, ни в камышах не отыскались беглецы. Целую неделю кружил воевода по окрестным лесам, но так и вернулся ни с чем, мрачный и суровый. К этому времени подьячие бывшие при войске Воейкова, составили донесение царю о победе и роспись пленным и добру. По той поименованной росписи значилась захваченной в полон вся семья Кучума: пять царевичей, восемь цариц — Кучумовых жен, восемь царевен, жена, сын и дочь царевича Алея и жена другого царевича — Каная… Кроме того, в числе пленных оказались дочь и две внучки ногайского князя, пять татарских князей и мурз да полста простых татар.

Дальнейший поход был бесцелен, и, по приказу воеводы, стрельцы уложили на арбы все, что можно было увезти, а остальное сожгли. Со знатными пленниками Воейков возвратился в Тару.

«Куда яке скрылся Кучум?» — долго не мог успокоиться воевода и жадно лов» ил каждый слух о нем. Но Кучум словно в воду канул.

Между тем хан жил и думал о продолжении борьбы. Двое преданных слуг в самый разгар последнего боя усадили его в лодку и сплыли с ним вниз по Оби, в землю Читскую…

Донесение воеводы Воейкова обрадовало царя Бориса. Наутро по всей Москве загудели колокола, возвещая победу над Кучумом. В тот же день в Сибирь отправился гонец с золотой медалью для Воейкова и наградами для его сподвижников. В указе предлагалось воеводе — доставить в Москву знатных пленников.

А Кучум по-прежнему скитался по глухим местам Сибири. Борис Годунов повелел снова предложить былому хану приехать в Москву, к своему семейству, обещал покой и почет. Воевода Воейков послал ханского сеида Тул-Мехмета отыскать Кучума и сказать ему, чтобы он смирился и ехал в Москву. После долгих блужданий и расспросов среди своих единоверцев гонец, наконец, нашел хана в густом лесу, неподалеку от места последней битвы. На берегу Оби высились небольшие курганы, под которыми нашли последнее пристанище погибшие в бою преданные Кучуму татары. Вестника допустили в чащобу, где под раскидистым кедром стоял берестяной шалаш хана. Слепой, изможденный старец сидел под вековым тенистым деревом. Несмотря на явную бедность, немощный вид, он по-прежнему держался гордо. Он принял сеида Тул-Мехмета в окружении трех сыновей и тридцати преданных слуг. Кучум молча выслушал речь сеида о милости московского царя, горько улыбнулся и ответил:

— Я не хотел к нему пойти и в лучшее время, доброю волею, целый и богатый. Пристало ли мне идти сейчас за смертью? Я слеп и глух, беден и сир, но ни о чем не жалею. Тоскую я только об одном — о моем милом сыне Асманаке. взятом русскими в полон. С ним одним, и без царства, и без богатства, без жены и других сыновей, я мог бы еще жить на свете. Теперь отсылаю последних детей в Бухару — святую землю, а сам еду к ногаям.

В словах хана, хотя и произнесенных дрожащим слабым голосом, сказался весь его характер — гордый и неукротимый. Сеид Тул-Мехмет два дня пробыл в лесном улусе хана. Кучум уныло бродил среди могил и говорил с великим страданием в голосе:

— Это были мои лучшие воины! С ними я пришел в прииртышские степи и завоевал Сибирь…

Надвигалась холодная осень. Бывший хан не имел ни теплой одежды, ни коней. Он послал двух слуг в татарскую волость Чаты, присягнувшую на верность Москве. Слуги явились к мурзе Кошбахтыю и просили у него для Кучума коней и одежды, чтобы можно было подняться хану и отправиться в новый путь.

Мурза прислал ему коня и шубу, а на другой день приехал и сам в становище Кучума… Заметив Кошбахтыя, хан ушел в юрту и сказал слуге:

— Эта лиса едет сюда, чтобы предать меня!

Целый день он затем молчал, а ночью тихо вышел из шатра, сел на коня и отправился вверх по Оби.

С тех пор навсегда потерялся след Кучума…

Народная молва сохранила, однако, предание о том, что одинокий и всеми покинутый хан долго скитался в степях верхнего Иртыша, близ озера Зайсан-Нора. Не имея ни одежды, ни еды, он похитил несколько коней из табуна, и был гоним кочевниками из пустыни в пустыню. В один из дней его настигли на берегу озера Кургальчик и отобрали все, что было при нем. Смертельно усталый, еле двигающий ногами, хан добрел в степной ногайский улус, прося приюта. Его пустили в юрту, но, нарушив обычаи гостеприимства, ночью задушили. Выбрасывая его окоченевший труп из юрты, ногайцы со злобой сказали:

— Отец твой Муртаза нас грабил, а ты был не лучше отца!

Так, по народной молве, кончил свои дни хан Кучум. Сибирь прочно вошла в состав Руси, и прежние подданные хана быстро забыли о нем.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Совершенно иная участь в памяти народа выпала, на долю Ермака и начатого им большого движения русских «встречь солнца». Где нашел себе вечный покой Ермак, про то знали лишь ясные зори да старинные песни, что сложил русский народ про одного из своих верных сынов. Ни один исторический источник не дает на этот вопрос точного и ясного ответа. Русский народ с этим примириться не мог и овеял легендами землю, принявшую прах Ермака. Людская молва и сибирские старожилы указывают на один из степных курганов, который высится неподалеку от Тобольска. В нем, якобы, и покоятся останки покорителя и освободителя Сибири. Но это оспаривается народной песней, которая звучит и сейчас в просторах Сибири. Слова этой песни трогательны, волнуют душу:

За Уральским хребтом, за рекой Иртышем, На далеких отрогах Алтая Стоит холм, и на нем, под кедровым шатром Есть могила, совсем забытая…

Было ли это так или иначе, не все ли равно! Важно то, что дело, предпринятое Ермаком во славу Руси, оказалось всенародным делом. Эго очень скоро осознали русские люди и поторопились по живым следам записать ермаковский поход в Сибирь. Тридцать восемь лет спустя после гибели Ермака, в тысяча шестьсот двадцать втором году, первый архиепископ сибирский Киприан, который пребывал Тобольске, решил написать историю завоевания Сибири. В ту пору в самом Тобольске и по другим возникшим сибирским городам еще жили непосредственные участники и свидетели этого большого исторического события — старики-казаки из воинской дружины Ермака Тимофеевича. Они с охотой отозвались на призыв Киприана и приехали в Тобольск. Среди них оказался крепкий, ядреный старик Гаврила Ильин, у которого, несмотря на_годы, была светлая память. Он и другие казаки не только рассказали Киприану о минувших днях, но и вручили ему свои «письменные сказки», в которых очень живо и связно изложили свои воспоминания. На основании этих трудов простых казаков — соратников Ермака и была создана первая Сибирская летопись, которая, в сущности, и является самым ценным источником сведений о событиях, имевших для России огромное значение.